На сердце без тебя метель...
Шрифт:
Лиза вспомнила внимательные взгляды Дмитриевского, когда она отвечала прошлым вечером на расспросы гостей имения. Его редкие фразы, обращенные к ней. В чем он мог заподозрить двух одиноких спутниц, минующих его земли по пути из Нижнего Новгорода в столицу? Несчастных и обделенных судьбой женщин, у которых не осталось иного пути, как ловить удачу за хвост среди блеска и великолепия Петербурга. Тех, кто был никем в сравнении с его властью, его богатством и его положением…
Лиза наблюдала за всадником, пока тот не скрылся из вида. А потом, не оборачиваясь к лакею, бросила:
— Ступай
Она ожидала возражений или настойчивого молчаливого присутствия. Была уверена, что слова, которыми сопроводил свое распоряжение Дмитриевский, были сказаны лишь для вида и только. Потому сильно удивилась, когда спустя время обернулась к лестничной балюстраде и обнаружила, что осталась одна. И почувствовала себя в тот же миг несколько разочарованной тем, что снова не смогла понять намерений графа. А если не можешь понять сущность человека и разгадать его мысли, то, как скажите на милость, переиграть его?..
— Mauvais pr'esage[49], — прошептала Лиза, вспоминая ненастье, кружившее за окном прошлой ночью. И похолодело сердце на миг в странном предчувствии.
Глава 4
На третью ночь пребывания в Заозерном Лизе вновь приснился этот сон. Ей снилось серое небо над головой, каким оно обычно бывает в сумерки или в зимний ненастный день. И бескрайние просторы снега вокруг, не такого искрящегося, каким она видела его в прошлые дни, а какого-то странного цвета. Он не был ослепительно белым, скорее стремился слиться с небом не только по линии горизонта, но и по оттенку.
Снег был рыхлым и глубоким. Идти было тяжело. Юбки путались в ногах, ноги замерзли настолько, что она их уже совсем не чувствовала, как и ладони, которыми при каждом падении упиралась в снежный покров, проваливаясь едва ли не по локти.
В хмуром небе кружились темные точки. Это были вороны, которые только и ждали, когда девушка, бредущая через снежное поле, наконец выбьется из сил, упадет в снег и не поднимется более. И тогда они опустятся ниже, сядут на еще теплое тело и будут клевать ее лицо. Лиза почему-то наверняка знала это, и это знание гнало ее вперед с утроенной силой.
А еще Лизе было холодно. И страшно, что она не дойдет. Так страшно, что сердце громко стучало в груди, словно молот кузнеца по наковальне. И отчего-то она была уверена, что ей надо бежать изо всех сил по этому бескрайнему полю к растворяющейся впереди линии горизонта. Поэтому она все шла и шла, выбиваясь из сил, когда снег стал удерживать ее все крепче в своих объятиях, не выпускал колени из плена. Манил лечь на его перину, которую зима заботливо постелила для таких одиноких бродяг, как она, и уснуть тем самым сном, от которого не бывает пробуждения. Никаких трудностей… никаких тревог и забот. Только это мрачное небо над головой и мягкий снег…
Она никогда не дойдет туда, куда вело ее испуганное сердце, куда рвалась ее душа, злясь на медлительное тело. Страх заполонял каждую ее частичку, сбивал с толку, лишал духа. Усталость сковывала руки и ноги. Она в очередной раз
— Я не дошла! Не дошла! — плакала Лиза после в руках мадам Вдовиной, прижимаясь к той всем телом, как бывало обычно в ночи, когда ей снился этот ужасный сон. — Я снова не дошла! Я умерла там… в поле… замерзла…
— Тише, ma pauvrette[50], — Софья Петровна ласково гладила спутанные волосы девушки, дула в лицо, стараясь унять истерику. Увы, долгий плач никогда не красил Лизхен, и наутро у нее непременно чуть припухнет лицо. А ведь вскорости новогодний бал, на который ее девочка поедет вместе с графом и его родственниками. Кто ведает, что подарит этот бал ее Лизхен?
— Тише, не плачь, ничего с тобой не случится, — увещевала она. — Кто позволит тебе замерзнуть, как собаке, в поле? Я не позволю, чтобы с тобой случилось худое, ты же знаешь… allons![51] Утри слезы с лица. Негоже рыдать полночи из-за сна, который даже не на пятницу привиделся! Не станет он явью, Лизхен, не станет! Ты веришь мне?
Нет, Лиза не верила. Она давно перестала кому-либо верить. Потому что даже самые близкие люди способны на обман, на предательство ради собственных интересов. Сыновья не заботились о престарелых отцах, матери продавали дочерей ради безбедного существования в будущности. Мужчины предавали женщин, обманывали их чувства и надежды… так было, есть и будет. Вот в это она верила нынче, хотя только недавно убедилась в справедливости этих старых истин. Ведь по отроческим летам едва ли кто поверит, что мир жесток и небо над головой не всегда будет безоблачным. Только вступление во взрослую жизнь приносит это горькое осознание…
Сдавливающий горло страх не отпускал Лизу еще долго, мучил еще несколько часов после рассвета, напоминая о себе деталями привычного, казалось бы, утра. Собирались ехать в церковь на молебен о здравии мадам Вдовиной. Выезжали рано, когда только-только занимался рассвет, а небо из глубокого темно-синего становилось дымчато-серым. И этот цвет, бросившийся в глаза Лизе, едва она ступила на крыльцо дома, первым напомнил ей о минувшем сне.
И снова сжало грудь от неясного предчувствия худого, и ощущение это не прошло даже под расписным куполом небольшой деревянной церкви, при которой состоял местный причт: иеромонах из черного духовенства, диакон и двое мирян, исполнявших обязанности церковнослужителей.
Грешно, но мысли Лизы во время службы были заняты вовсе не молитвой за здравие Софьи Петровны. Нет, сперва она повторяла шепотом слова за молодым священником, летами едва ли старше хозяина Заозерного, но после стала молить совсем об ином. И долго после службы стояла перед иконой, наблюдая, как медленно капает воск, стекая, словно слезы, по тонкому стану свечки. Только на святого покровителя и оставалось надеяться ныне, когда в жизнь вихрем ворвались такие перемены, навсегда, как понимала Лиза, изменившие ее течение.