На троне в Блабоне
Шрифт:
Я шепотом повторял слова с ленты, нарисованной на стене и как бы обвивающей трон; старая фреска предостерегала алчущих власти, нетерпеливо устремляющихся к трону. И таких было немало… Ведь и я сам в день Великой Примерки тоже присел на трон — правда, из чистого любопытства к самому обряду, а вовсе не с целью оттеснить законных наследников.
В настенной надписи речь шла не столько о самом золотом ореоле, сколько о голове, им увенчанной. И королевская рука создана не просто для того, чтобы держать скипетр. Эта рука должна по-отцовски ласкать тех, кто
Горячо молил я небо — не попала бы Корона в Директоровы руки; его люди граблями прочесывали водоросли, спутанные пряди элодеи, разутые, по колено бродили в иле. Озябнув, снегом растирали ноги и поспешно одевались.
Пруд превратился в развороченную яму, весь снег вокруг истоптан грязными ногами, на берегу громоздились ледовые руины. Я отвернулся — не хотелось видеть пруд, вернее, впадину, что образовалась на месте пруда, — отвратительную, пугающую. Лебедей я закрыл в оранжерее, отвлекал их, кормил из рук, не увидели бы испоганенный пруд, свое любимое место, возможно, даже родину, по которой тоскуешь, куда возвращаешься с радостным сердцем.
Они, видно, предчувствовали плохое, кричали в отчаянии и били крыльями по запотевшим стеклам. Наступила ранняя зимняя ночь, а они все никак не могли устроиться спать, жались ко мне и долго стенали.
В тот же день, как только на небе высыпали звезды, в мою стеклянную тюрьму проскользнул Мышебрат; сначала он когтями выцарапал старую замазку, звякнуло вынутое стекло. Я помог ему. Вскочил внутрь, вслед за ним ворвался холодный ветер.
— Ох, как тут тепло, — мяукнул с удовольствием и поспешил к печурке обогреться. — Как ты похудел… Что они с тобой делают, это хуже тюрьмы. — Он заломил лапки.
Кот видел меня в темноте, а мне видны были только зеленые глаза, блеска которых не приглушил даже свет из открытой печурки. Весело потрескивало пламя, время от времени стреляла искра и, очертив дугу, гасла без следа.
— Все идет хорошо. Недовольство растет, каждый новый день подливает масла в огонь с самого утра, так что многие начали думать, а не только повторять услышанное. Шевелят мозгами, и это им явно идет на пользу. Сначала, конечно, обвиняют других, а после и себя, задумываются, не очень ли поспешили, соглашаясь на тех, кто снова во главе…
— А вы на свободе? Меня мучили сны: Бухло в оковах, в глубоком подземелье…
— Живет и действует. Я бы сказал даже, цветет, если судить по цвету его носа, — хихикнул котофей. — Ходит из дома в дом, ему повсюду рады и поят, а он предвещает перемены. Тебе привет от него и уверения в преданности до гробовой доски. Мы очень волновались, когда Директор велел выловить рыбу в пруду, не отыскали случаем Корону? Ведь ничего не стоило…
— Нет, Корону не нашли, я бы заметил, —
— А что тогда с ней случилось?
— Увязла в иле, втоптали и погребли окончательно.
— Просто необходимо ее раздобыть, — задумался Мышебрат. — Не знаю, дождутся ли блаблаки весны, весной прилетят аисты, могли бы помочь… Аист выловит обязательно, подумает, в иле линь или карась блестит золотой чешуей…
— Мне тоже кажется, что терпения надолго не хватит и страх не удержит… Блабона как пороховая бочка, довольно одной искры…
— Пока что порох подмок от слез, — рассуждал Мяучар. — Но справедливый гнев бежит, как язычок пламени по хворосту. Блаблаки сговариваются, прикидывают, что уж к Новому году…
— А к которому? Может, Директору выгодно, чтобы взорвалось, грохнуло и погасло, как уже бывало не раз, за такими мнимыми переменами всегда стояли акиимы…
Кот наклонился над корзинкой и стал выкладывать содержимое на скамейку около печурки.
— Свежий хлеб, смалец с луком и яблоком, топила сама королева, яблоки от старушки, что около кладбища живет…
Вдалеке заскрипел снег под сапогами караульных, и размазанный свет фонаря замаячил на запотевшем стекле.
— Пора уходить. Бульдоги уже близко. Пожалуй, еще вынюхают меня.
— Сердечный привет друзьям! А Мышика поцелуй.
— Это выше моих сил — порой и во мне дает себя знать кошачья природа.
Пока стражник добирался до дверей — у меня не горел свет, и он принес охапку щепы только для того, чтобы проверить, улегся ли я спать, — кот выскользнул в проделанное отверстие и растаял в густой тьме. На снегу вокруг теплицы, истоптанном экскурсиями, напрасно было бы искать легкий кошачий след: сапоги у Мышебрата меньше детских.
Случаются такие утра, когда ветер шумит в беспокойных верхушках елей, скрежещет в голых ветвях итальянского тополя, загоняет дым обратно в дымоход, ломает сухие стебли и воет на высокой ноте, словно издевательски хохочет. В такие дни у старых людей ломит поясницу и они предсказывают перемену погоды. Выйдут на улицу, потянут носом воздух и безошибочно скажут: пойдет снег…
Пронзительный холод, словно кусочек льда, скользнул у меня между лопатками, дрожью пробежал по спине. Я неохотно вылез из своей ямки в сеннике. Спал под тяжелыми попонами, подтянув колени к подбородку. Оба лебедя, спрятав клювы под крыло, лежали как белые подушки.
Пора снова растопить печурку, я выбрал золу, но едва тлеющий огонек не хотел разгораться, то и дело погасал. Щепа, что ли, влажная, или слишком много насыпал угля, раздуть огонь не удавалось, напускал только удушливой гари.
Вспомнил пустой лебединый домик, там была соломенная подстилка, взять две охапки — прекрасная растопка. Я сошел по неровно замерзшим льдинам на затянутое хрупким ледком дно пруда, ухватился за плети плакучей ивы и взобрался на островок. Присев на корточки у домика, из круглого отверстия вытащил целый сноп соломы. И вдруг увидел ЕЕ. КОРОНА лежала наверху — лебеди выловили ЕЕ и затащили к себе в домик, верно, едва доволокли; любой, заглянув в домик, мог бы ЕЕ похитить. К счастью, все занимались рыбой к празднику.