На углу, у Патриарших...
Шрифт:
Лепилов кинулся, вмиг нашел, протянул Никольскому. Никольский, не разворачивая лист, завершил монолог:
— Пусть Шевелев потребует каталог осташковского музея, он наверняка у них в Управлении культуры имеется, и по нему начнет искать картину. Но не ту, что вы в ксиве обозначите, а… — Никольский развернул лист и прочитал: — Три карандашных портрета Бакста, два сомовских наброска, два Бенуа, три театральных эскиза Добужинского, «Усадьбу» Жуковского, «Свадьбу» Малявина и батальное полотно Самокиша.
— А где эти картины? — спросил любознательный Лепилов.
— Неизвестно, —
— Серега, ты — искусствовед! — Котов положил бумагу себе в карман и добавил: — В штатском.
— Ну, а дальше что? — потребовал инструкций Лепилов.
— Дальше — маета… — вяло махнул рукой Никольский. — Судя по спокойствию краснопиджачников, у них хороший тыл. Значит, директор. Походить за директором надо.
— Может, местным отдадим? — робко предложил Лепилов, чем вызвал небывало бурную реакцию подполковника Котова.
— Ты в своем уме, Лепилов?! — заорал он. — Чтоб наши с Серегой кровные баксы голубым огнем сгорели?! Местные наши пять кусков по карманам раскидают да еще такое красивое раскрытие поимеют! Нет уж!
Покричав, Котов малость пришел в себя и подвел итог сугубо официально:
— Преступление, как-то: продажа уникальной драгоценности, совершено на подведомственной мне территории и будет раскрыто нашим подразделением. Кого на директора пошлем, Сережа?
— Вешнякова, — сразу назвал Никольский. — Он после Миши самый опытный. И сообразительный.
Котов встал для последнего поклона.
— Мы его покормили, мы его попоили, мы ему личико умыли, мы ему сопли утерли, — бормотал он. — Миша, еще что?
— Телевизор, — напомнил Миша.
— Да, Сережа, ты телевизор смотрел? — спохватился Котов.
— Для того, чтобы смотреть, к нему идти надо, включать. А мне ходить что-то неохота, — хмыкнул Сергей.
— И слава Богу, — решил Котов. — Хоть книжку почитаешь. Будь здоров, инвалид.
— До свиданья, Сергей Васильевич, — попрощался Лепилов.
— Дверь не захлопывайте! — крикнул им вслед Никольский.
— Гостью ждет, — тайно, но так, чтобы слышали все, сообщил Лепилову Котов. Захихикали, подлецы, и удалились.
…Анюта в развевавшихся крыльями одеждах птицей вспорхнула по лестнице и, не звоня, толкнула дверь рукой. Дверь, к ее удивлению, отворилась. Уже не птицей — пулей — она влетела в комнату, где лежал Никольский.
— Успела! — торжествующе возвестила она, глянув на настенные часы.
— Меня живым застать? — попытался догадаться Никольский.
— Типун тебе на язык! — возмутилась девушка.
Мгновение отдохнув, она ринулась к телевизору, включила и, щелкая переключателем, добралась до московской программы: — Гляди!
— А на что глядеть? — спросил Сергей с показным безразличием. — Ну, министры иностранных дел совещаются, ну, в Мурманске пригрозили, что отключат электроэнергию заводу-неплательщику, ну, наш мэр разоблачил очередную против него интригу…
— Теперь слушай и смотри! — предупредила Анюта.
— Сегодня около четырнадцати часов, — ликующе поведала
…По экрану торопливой чередой побежали кадры кинохроники. Вот у выхода из «Макдональдса» возник человек в черном с ребенком на руках. Плохо был виден пистолет, приставленный к виску ребенка, — нетвердая рука, неопытный глаз любителя сумели поймать в видоискатель лишь общую картину событий. Вот человек в черном побежал. Головы зевак мешают хорошо его рассмотреть. Человек обернулся, крикнул: «Стойте, гады!» и свернул за угол. Камера осторожно последовала за ним, держась на приличном расстоянии. Мелькнул угол ресторана, из-за которого послышались три выстрела. После беспорядочного мельтешения — результата быстрых перемещений владельца камеры — стали видны наконец через головы ментов оцепления и разваленное выстрелами ветровое стекло «Дэу», и кровавый шар на баранке машины, донеслись визг ребенка, вой матери, рвущей на себя дверцу… Запечатлел объектив и Никольского, сидящего на асфальте. И вдруг на экране крупным планом возник Лепилов.
— Имя работника милиции, застрелившего убийцу, нам пока не удалось установить. Но надеемся, что в ближайшее время получим исчерпывающую информацию! — жизнерадостно откомментировала показанное телевизионная девица.
— Выключи! — заорал Никольский. Анюта тут же нажала на соответствующую кнопку. Экран погас.
— Я ужасно испугалась, когда увидела это в семь часов, — призналась девушка. — Как раз перед спектаклем. Адаму истерику устроила, играть отказывалась. Он тут же вам в отделение позвонил, и его там успокоили: мол, ничего страшного, ушибы. Точно ушибы, Сережа?
— Ушибы, — без выражения произнес Никольский.
— Как ты себя чувствуешь? — Она подошла к нему, зачем-то положила ладонь на его лоб.
— Температура нормальная, — сообщил он.
Ударили настенные часы. Они молча считали удары. Двенадцать.
— Ночь, — констатировала она.
— Зачем ты мне это показала? Напомнить, что я убил? — спросил он с неприязнью.
— А это ты убил его? — Анна не очень удивилась; именно этого она и ожидала.
— Да, — с тяжелой злостью подтвердил Сергей. — Я. Первый раз в жизни!
— Ты что, до этого ни разу в человека не стрелял? — на сей раз всерьез удивилась девушка. — Ты же мент!
— Стрелял, и не раз, — согласился Никольский. — В перестрелках и убитые были. Но в первый раз у меня было яростное желание убить, убить именно этого человека! Я убил.
— Ночь, — Анюта подошла к окну, посмотрела на желтые фонари. — Дубленки, шубы из норки, каракуля, ондатры в магазине на Ленинском. Ночью дешевле.
Сергей недоуменно посмотрел на нее:
— Ты о чем?
— Ночью все дешевле, Сережа. И доступнее все… — произнесла она задумчиво. — В первую очередь откровенность. Откровенность в чувствах, словах, поступках. Ты любишь меня, Сережа?