Набег

Григорьева Ольга

Кьятви зашевелился. Медвежья шкура сползла с его плеч на землю, прикрыла застывшую лужу крови под ладонью Сигурда.

— Ты куда? — едва слышно прошептал бонд.

— Тшш. — Старик выудил из-за пояса широкий боевой нож, зажал его в зубах, встал на четвереньки.

Решение пришло само, без всякого усилия. Сигурд просто протянул руку и вынул нож изо рта старика, потом бережно отстранил Кьятви, примерился.

От скамьи до бадьи с водой было шагов десять, не более.

Сигурд подобрался, приготовился.

Посвет нагнулся над бадьей, опустил в ее

башку.

— Давай! — острый кулачок Кьятви толкнул бонда меж лопаток. Сигурд метнулся к белой в ночном свете спине варга.

Десять шагов показались ему одним. Замахиваясь, бонд увидел две родинки под шрамом на спине Посвета и волоски на его шее. Нож вошел точно меж родинок. Сигурд не ожидал, что он пойдет так тяжело, поэтому налег на оружие всем телом, прижал всхлипнувшего варга к бадье. Словно во сне он заметил сухую стариковскую руку, выныривающую из-за его плеча. В руке блестел еще один нож — поуже, с тонким лезвием.

— Вот дурак! Горло… Горло режь, — прошипел Кьятви. Ловко заведя нож сзади под подбородок Посвета, он рванул оружие на себя и в сторону. Посвет захрипел, забулькал, задергался.

Кьятви вытер нож о край его рубахи, поглядел на агонизирующего врага, потом на Сигурда, привалившегося к варгу животом, посоветовал:

— Да отпусти ты его — не убежит.

Сигурд отступил. Продолжая биться в агонии, Посвет сполз по краю бадьи к его ногам. На его шее зиял огромный кровавый разрез, плескал брызгами на покрытую редкими кучерявыми волосами грудь. Борода и рот тоже были в крови. Бонд отвернулся.

— В другой раз глотку режь, иначе всех на ноги поднимет, — безмятежно взирая на умирающего варга, Кьятви сунул нож за пояс, огляделся. — О княжне забудь. Беги на пристань, скажи нашим, что варги в монастыре. Пусть идут за Бьерном.

— А ты? — растерянно выдохнул Сигурд.

Кьятви улыбнулся:

— Я тут подожду. — Протянул руку, требовательно раскрыл ладонь. — А нож верни. Без него тебе и бежать будет легче.

Сигурда перехватили сразу за воротами. Два рослых воина в кольчугах и островерхих шапках, отороченных мехом, столкнулись с бондом грудь в грудь, едва он вышел на тропу, ведущую с холма в город. Сперва Сигурд не понял, кто они и зачем пришли в монастырь в столь поздний и опасный час. Затем, признав стражей Бернхара, прижал палец к губам, выразительно оглянулся на темные стены монастыря и заторопился с объяснениями:

— Тише! Там варги… Варги в монастыре!

Один из стражей, бородатый, крепкий, с большими руками и круглым лицом, схватил бонда за плечо:

— Откуда знаешь?

— Я был там, внутри…

Воины переглянулись. Бородатый кивнул своему молодому, еще безусому дружку. Тот обошел Сигурда, встал со спины.

— Много их? — поинтересовался бородатый.

— Не знаю. Я видел двоих. Одного Кьятви убил, а другой, главный, ушел в дом.

— Кьятви?..

— Это урман из хирда Бьерна. Монахи выхаживали его.

Бородатый недовольно отмахнулся:

— Я знаю, кто он! Я спрашиваю — куда он делся?

— Там, — Сигурд указал

на ворота. — Он остался там.

— Хорошо.

Бородатый мотнул головой, обращаясь к своему приятелю. Сигурд не успел обернуться, чтобы посмотреть, о чем безмолвно договариваются саксы — бородатый прыгнул на него, обхватил, как дровосек колоду. Сзади через голову бонда перелетела веревочная петля, оцарапала подбородок, оплела шею, стиснула горло. Дышать стало нечем, голова закружилась. Сигурд захрипел, попытался вырваться, но бородач усмехнулся, обдавая запахом рыбы.

— Куда?! Слаб ты с воинами тягаться. — Презрительно сплюнул. — Бонд!

За спиной Сигурда, затягивая узел, завозился его молодой дружок, громко, ничуть не таясь, поинтересовался:

— Может, прибить его? Чего зазря валандаться?

— Зачем? — Бородатый пощупал петлю на шее Сигурда, попытался просунуть под нее палец. Тот влезал, полностью перекрывая бонду дыхание. Бородатый довольно причмокнул, вытащил палец, похвалил напарника: — Хорошо затянул.

— Как ты учил, — откликнулся тот. — И куда его теперь?

— Как куда? В монастырь. Пусть варги сами разбираются, что с ним делать. И с этим Кьятви.

Молодой дернул веревку на себя. Захрипев, Сигурд рухнул на колени. Бородач пнул его под ребра, заставил подняться:

— Не дури, бонд. Топай!

Младший страж дернул петлю еще раз, и Сигурд покорно поплелся за ним к воротам, из которых только что выбрался. В боку, куда пришелся удар сапога, при каждом движении что-то щелкало, отзывалось болью в груди, отдавало в спину. Веревочный обруч натирал кожу на шее. От бессилья и обиды бонду хотелось плакать. Сигурд не раз встречался с предательством, в торговые дни в Каупанге заезжие купцы то и дело норовили надуть друг друга или хозяев. Дружба или благодарность в это время становились просто словами, голыми и одинокими, как клик цапли в болоте. Но столь откровенно Сигурда не предавали ни разу.

Кьтяви не стал запирать за ним ворота, лишь прикрыл створки. Бородач толкнул одну, протиснулся в узкую щель. За ним молодой воин впихнул на монастырский двор Сигурда. Тычком кулака в поясницу он бросил бонда на землю, наступил на край веревки, придавливая шею пленника к земле.

— Хорошо, — одобрил его действия бородач. Огляделся, присел на корточки перед Сигурдом. Бонд хотел плюнуть в наглые заплывшие жиром глазки, но мог видеть лишь обтянутые шерстяными штанами колени да сапоги из мятой кожи.

— Ну и где твой Кьятви? — спросил бородач.

Бонд фыркнул. Он почему-то совсем не боялся — обида и злость были столь велики, что попросту вытеснили все остальное.

Бородач звучно вздохнул, замахнулся. Его огромная пятерня легла на щеку Сигурда, вдавила бонда лицом в грязь. Задыхаясь от боли и пыли, бонд принялся извиваться, как червяк. Злость стала сильнее, а страх просочился сквозь ненависть, потек в душу, громадными каплями размывая обиду.

— Не найдем его — отдадим варгам тебя! — Ладонь бородача соскользнула со щеки бонда. Сигурд оторвал лицо от земли, закашлялся.