Наблюдатель

Хаманов Владимир

Но чувства… Возможно ли перевести их в формулы, какими бы сложными те ни были? Каждый раз, когда кажется, что нашёл ключ к решению задачи – всё переворачивается с ног на голову и приходится начинать сначала…

…Она ведёт меня на выставку в музее…

На белых стенах – кроваво-золотые квадраты и прямоугольники…

Гнусавый голос экскурсовода распространяется об иконописных школах в соседнем зале…

Лики… Почему-то не приходит на ум назвать это как-то иначе: все остальные слова не

уместны.

И до смешного просто – доска, краски, смешанные в определенной пропорции, лак… Но – если бы всё… Взгляды. Они движутся за нами, от них невозможно укрыться, их чувствуешь спиной, кожей, через расстояния и препятствия…

«Мне не по себе… Пойдем отсюда.»

«Что такое?» – спрашивает она, не отрываясь от какой-то иконы, словно играет в гляделки с изображённым на ней святым…

Я отхожу к окну и смотрю на клёны, растущие у музея. Затылок начинает гореть – взгляды с этих мёртвых досок вползают в мой мозг, какой-то острый гудящий звук проделывает тоннель в голове от уха до уха…

Это всего лишь воображение, они не могут видеть – они мертвы, а живо только то, что движется и реагирует на раздражение… Написавшие их – давно стали глиной, а они – всего лишь слепки с трупов, бывших когда-то живыми. Нельзя, нельзя приблизиться к ЭТОМУ – оно тут же убьёт любого смельчака, а то, что он создал – останется уродливой попыткой достижения совершенства… Но зачем? Ради чего? Ради этого глупого висения на белоснежных стенах? Разве мудро искать красоту в мёртвом? И бесполезно пытаться запечатлеть живое? Ведь оно всегда грубее, оно пахнет потом, а не благовониями, оно ест простую пищу, а не небесный нектар… Зачем умерщвлять его, пусть и ради бессмертия?..

В зале оживление – входит группа людей в чёрном; какой-то церковный чин в сопровождении монахов. За ними семенит гнусавая экскурсоводша.

Взгляды потухают, теряя свою гипнотическую силу, замыкаются в себе, словно чёрные рясы напомнили им о чём-то больном…

Рядом с ней стоит старик, они разговаривают, не замечая ничего вокруг. Я подхожу.

«Здравствуйте…»

Старик оборачивается ко мне:

«Здравствуйте, здравствуйте!» – говорит он, наклонив голову на бок.

«Простите, что нарушил ваш покой – но вот увидел вашу спутницу и не мог себе позволить, чтобы такая красивая женщина скучала в одиночестве… Ещё раз прошу прощения и удаляюсь, дабы…» Он поклонился и направился к выходу из зала.

«Забавный старик.»

Она молчит, улыбаясь чему-то услышанному…

Старик останавливается в дверях:

«Вы верующий?»

«Я?»

«Да.»

«Нет.»

Он улыбается: «Впрочем, это не важно… Храни Вас Бог», – и исчезает в проёме дверей. Чёрные рясы гасят золотое сияние…

…У неё день рождения.

Ужасный день. Множество каких-то малознакомых людей; школьные подруги, сослуживцы с сослуживицами.

Я хожу из комнаты в кухню и обратно, натыкаюсь на них везде… Какие-то безумные серьёзные разговоры о тряпках, детях, интригах, футболе… Экспериментальный театр без актёров; зрители сами играют пьесу. Импровизация на ходу. Абсурд.

У одной гостьи невообразимое лицо: глаза смотрят на соседа, а рот разговаривает с другим. Пытаюсь повторить её выражение лица, но не могу.

Она, как причина торжества, сидит во главе захламленного стола: замечает мои гримасы и делает мне огромные глаза… Я выхожу на балкон, куда выдворен Макс, мешавшийся под ногами.

Двое субъектов курят, выясняя степень уважения друг к другу… Полный дом роботов, запрограммированных на самоуничтожение…

Всё в синем, сизом тумане…

Субъекты, побросав окурки – искры в темноту, уходят в комнату…

Макс шумно вздыхает.

«Собака, почему ты собака? Молчишь?»

Пёс искоса смотрит на меня и ложится, поджав лапы.

«Знаешь, Макс, что роза пахнет розой? Хоть розой назови её, хоть нет?..»

Иногда я ловлю себя на мысли, что завидую этому бездомному псу, его всетерпению и умению молчать…

…Тёмная прихожая.

«Ну вот мы и дома,» – повторяет она. Её рука тянется к выключателю.

«Не надо. Не зажигай света.»

«Хорошо.»

Как здесь всё изменилось: я забыл эти вещи – шкаф, антресоли, вешалку, зеркало… И они забыли меня тоже; придётся снова учиться жить с ними.

«Что тебе сказали на фабрике?»

Она уже на кухне, ставит чай.

«На какой фабрике?»

«То есть… Я хотел сказать – в больнице. Что тебе сказали в больнице?»

Её силуэт появляется в проёме двери.

«Это зависит от того, что ты хочешь услышать…»

«Правду.»

Она, привалившись к косяку, спускается на пол:

«Врач сказал, что тебе осталось чуть больше года…»

Я сажусь рядом с ней:

«Он это знает или ему кажется?»

«А разве есть разница?»

«Наверное, есть. Хотя, может быть, и нет.»

Она опускает свою голову мне на колени.

«Что же со мною было?»

«Кома.»

«Как странно…»

«Что?»

«Полгода – нигде… Как в фильме: «Прошло полгода.» Или «Через год», или «Через десять лет.» Я опоздал на полгода. Мне придётся тебя догонять…»

«Зачем? Я же здесь…»

«Нет… Ты здесь такова, какова должна быть сегодня, а я – таков, каким был полгода назад, тот, каким я должен быть – станет мной только через полгода…»

Она закрывает мне рот рукой – я чувствую её теплые пальцы на своих губах.