Наблюдатель
Шрифт:
— Да, Майки, ты не зря получаешь зарплату. — Она наклонилась к нему, взяла папку и отдала Макдермотту. — И поэтому тебе лучше не видеть эту папку.
После беседы с Гвендолин я вернулся в свой офис. От Макдермотта до сих пор не было вестей. Я снова стал изучать записки, которые мне присылали, и разложил их перед собой на столе. За последние дни я перечитывал их десятки раз, и все равно казалось, что упустил нечто важное. Первая:
Придет опять мрак, очнется грех исчезнувший, может напомнить еретикам
Вторая:
Берегитесь! Уйди, даже если тени вокруг таинственным, обреченным роем адским явятся, смерти тебе разящих объятий фатальных, алым ужасом наложенных и черным трепетом одержимых, жертвенных и мрачных, одному лишь без агнца не избежать.
Третья:
Другие радуются уважению, грешники ищут его заново. Но ангелы ютятся там, на алтаре. Шепчут секрет. Если кто решится его тронуть.
В первой записке имелся хоть какой-то смысл. Там говорилось о связи между нынешними преступлениями и убийствами, совершенными Терри Бургосом. Думаю, в третьей записке тоже было нечто важное. Однако фраза: «Но ангелы ютятся там, на алтаре» — казалась мне особенно неестественной, неправильной.
Чем больше я размышлял, тем больше соглашался с мнением Столетти относительно второго письма. Выбор слов казался странным. Какая-то бессмыслица: «Уйди, даже если тени вокруг таинственным, обреченным роем адским явятся, смерти тебе разящих объятий фатальных, алым ужасом наложенных и черным трепетом одержимых…»
Почему он использовал слова «смерть» и «фатальные» в одном предложении? При чем здесь «агнец»?
Возможно, эти записки не стоило понимать буквально? От человека, который решил продолжить дело Бургоса, закономерно ожидать, что он окажется таким же психопатом, одержимым патологическим религиозным фанатизмом. И все это было отражено в записках.
Но вполне вероятно, там содержалось и нечто другое. Возможно, это была своего рода шифровка.
Я взял чистый лист бумаги и попытался поиграть со словами из записок. Я читал каждое второе, третье слово. Но все равно не уловил никакого смысла. Я попробовал сосредоточиться на словах, которые казались мне лишними, и на их значениях. И снова ничего. И все же я не мог избавиться от чувства, что некоторые из них здесь явно лишние, и не только те, о которых говорила Столетти.
Полная белиберда.
Но почему он использовал именно эти слова? Какую роль они играют в его шифровке?
Стоп. Секундочку.
Я быстро начал писать, желая проверить мое предположение. Мой пульс ускорялся по мере того, как эта идея обретала свое воплощение. Ему нужны были слова, которые начинались с определенных букв! Он выбрал слово «фатальные», потому что ему нужна была буква «Ф».
Я выписал начальные буквы каждого слова из первой записки:
П-О-М-О-Г-И-М-Н-Е-С-Н-О-В-А
Господи Боже мой.
«Помоги мне снова».
Вторая записка:
Б-У-Д-Е-Т-В-Т-О-Р-А-Я-С-Т-Р-О-Ф-А-У-Н-И-Ч-Т-О-Ж-И-М-О-Л-Б-А-Н-И
«Будет
Третья записка:
Д-Р-У-Г-И-Е-З-Н-А-Ю-Т-Н-А-Ш-С-Е-К-Р-Е-Т
«Другие знают наш секрет».
Он писал эти записки мне. Ему снова нужна была моя помощь. Теперь он хотел уничтожить Олбани. Другие знали наш секрет.
Наш секрет? Ему нужна была моя помощь? Снова?
Что это, черт возьми, значит?
«Время пришло. Теперь пора».
Лео подошел к окну и выглянул на улицу. На противоположной стороне через восемь домов от него женщина-риелтор показывала земельный участок двум мужчинам. На обочине был припаркован грузовик курьерской службы. Две женщины-латинос с маленькими детьми шли по тротуару и ели свежую кукурузу, смазанную маслом и посыпанную солью.
Лео надел пластиковый комбинезон и затянул шнурки на спине и шее. Затем подошел к стереосистеме. На ней стояла фотография в рамке, где были изображены Шелли Троттер и Пол Райли в парке. Они размахивали руками. Лео помахал им в ответ.
«Привет, Пол. Видишь, что я собираюсь сделать?»
Диск уже был вставлен в стереосистему — классическая фортепианная музыка. Лео на минуту замер, закрыл глаза и прислушался к приятной, одухотворенной музыке, рождавшейся под пальцами Горовица.
Катя тоже играла ему на пианино. Разумеется, у нее получалось не так красиво — ее молодые, неопытные пальцы неуклюже стучали по клавишам. Мать учила ее музыке. Она хотела научить и Лео, но отец не позволил. Он говорил, что у мужчин нет времени на такие пустяки. И все-таки Лео завидовал Кате. Он был уверен, что ему еще много лет придется слушать, как Катя играет. Для нее это был один из способов помучить младшего брата, продемонстрировать свое преимущество перед ним.
Родители не находили этого в Кате, она сумела опутать своими чарами всех членов семьи, а затем умело манипулировать ими. Они не замечали ее предательства, не видели зла в ее душе. Но однажды на катке Катя оступилась и стала вдруг уязвимой. Она не смогла удержаться на коньках, а он упал на нее и сдавил пальцами ей горло. Да, он плакал, но она не оставила ему выбора. Он нашел в себе мужество сделать это. И он знал, что отец и мать понимали его. Даже после того как родители отправили его в лечебницу, они знали, каким он был смелым и умным, просто…
Лео открыл глаза и прибавил громкость в стереосистеме, но не настолько, чтобы музыка была оглушительной. Затем пошел в ванную.
Ее обнаженное тело лежало в ванне, свернувшись калачиком. Он немного подумал, затем взял ее за лодыжки и вытащил ее ноги из ванны. Теперь она лежала на спине, уставившись отсутствующим взглядом в потолок. Ее нос был сломан. Как и шея. И все же она была красивой;
Лео включил электропилу, яростный шум заглушил музыку.
Маккой сразу оговорилась, что никто из них не располагал точной информацией. У спецслужб были подозрения, но они не подтвердились.