Над Неманом
Шрифт:
Снова грянули мужчины ту же повелительную строфу, а невеста отвечала:
Нет, погожу я, Не стану садиться — Дайте мнеПосле третьего приказа садиться прозвучал ответ:
Нет, погожу я, Не стану садиться — Дайте мне с братцем Пригожим проститься. Как я тебе Благодарна, любимый, Жили мы весело В хате родимой! Больше не будем…В эту минуту с треском распахнулась дверь из сеней, и молодая, показав белый чулочек, мелькнувший из-под черного шерстяного платья, перескочила через высокий порог. Не поднимая заплаканных глаз и не взглянув на певцов, она с озабоченным видом пробежала мимо них во фруктовый сад и принялась поспешно стаскивать с травы узкие полосы холста, разостланного на опушке. Наскоро собрав и свернув весь холст, так и не успевший побелеть, она бегом бросилась обратно с одним свертком подмышкой и двумя в руках.
Все с удивлением поглядели на нее, и только Казимир Ясмонт щелкнул пальцами:
— Шикарная хозяйка! Даже на свадьбе не забыла про холст!
Стоявший позади него Михал Богатырович засмеялся, подкручивая кверху усы:
— А как же! Да если бы ее ангелы на небо вознесли, она бы и тут посмотрела, нельзя ли что-нибудь еще подцепить на земле.
— Это не то, что панна Цецилия, которая вчера сняла у себя с шеи прекрасную ленту и подарила своей подруге, потому что на той не было ничего нарядного, — возбужденно рассказывал черноволосый Ладысь Осипович, глядя влюбленными глазами на синеокую Цецильку.
Мужчины неожиданно снова грянули:
Сядь поскорее, Ним мешкать не гоже, Плач ни к чему твой, Помочь он не может. Слезы напрасно Ты льешь, дорогая, Кони стоят У крыльца, ожидая. Ждут тебя кони… А девушки ответили: Нет, погожу я, Не стану садиться — С лавками белыми Дайте проститься. Вы благодарность Мою заслужили, Чистыми были, Не знали вы пыли! Больше не будете… Благодарю вас. Родные пороги, Что наступали На вас мои ноги! Больше не будут…Юлёк вместе с братьями вынес из дому третий сундук, расписанный крупными цветами, и взвалил его на телегу.
На дороге вокруг бричек и повозок, тянувшихся длинной вереницей, поднялась прощальная суматоха: послышались приглашения, поцелуи, пожелания и даже перебранка.
Затем арендаторша, кислая и надутая, потому что ей не хватило папирос, отказалась садиться в бричку Стажинской, как это полагалось, и во что бы то ни стало пожелала ехать в собственной бричке вместе с мужем. С унылым и постным видом она громко доказывала, что все эти порядки и правила — пустые предрассудки, которые, кроме простых и темных людей, уже давно никто не соблюдает. А когда, наконец, первый дружка, наговорив ей кучу любезностей и открыв полный портсигар, смягчил гордую сваху и склонил ее занять подобающее место, возникли новые споры среди дружек, сопровождающих новобрачных: эта хотела ехать с тем, а тот с этой; тут было тесно, а там неудобно… Наконец Казимир Ясмонт вышел из себя, махнул рукой и бросил безнадежный взгляд на дорогу, как вдруг лицо его просияло неописуемым блаженством.
Из глубины околицы на тропинке, вьющейся между плетней, показалась, а затем свернула на дорогу прямо к толпе, стоявшей возле бричек, Домунтувна.
Кроме Ясмонта, никто ее не заметил, а он, позабыв о свадебном поезде, о его распорядке и вообще обо всем на свете, бросился ей навстречу. Она быстро шла, и встретились они как раз в том месте, где стояла его майская бричка с прекрасной вороной лошадкой, нетерпеливо бьющей оземь изящной ногой.
Богатая «наследница» снова преобразилась. Теперь на ней было черное простое платье с гладкой юбкой и туго обтянутым лифом, в котором ее пышный, могучий стан казался стройнее. Загорелую ее шею, видимо, в знак печали, обвивала, падая на грудь, траурная ленточка. Туго заплетенная коса сияла, словно венок из спелой пшеницы, вокруг ее лица, менее румяного, чем обычно, а синие глаза смотрели рассеянно и печально из-под соболиных бровей и покрасневших век. Подойдя к ней, Ясмонт сорвал со своей кудрявой головы синюю шапочку, приветствуя ее низким поклоном и умильным взглядом.
— Обманывает ли меня тщетная надежда, — начал он, — или вы вправду задумали пуститься с нами в путь?
Опустив красные руки на черное платье, она вежливо присела перед ним.
— За приглашение благодарю, — ответила она, — да мне теперь не до веселья. Рожь еще не обмолочена на семена, и за дедушкой нужен присмотр: что-то он прихворнул.
И снова она окинула рассеянным взглядом толпу, как будто кого-то разыскивая. Она была вежлива, тиха и мягка и даже говорила вполголоса. Ясмонт указал на свою бричку.
— Если бы вы удостоили мою колымагу такой чести и поехали в ней вместе со мной, полагаю, это бы послужило на пользу вашему здоровью. Не тряская… как на пружинах.
— Спасибо, дедушку мне нельзя оставить…
Он огорчился и с минуту раздумывал.
— А если бы я когда-нибудь осмелился приехать туда, где с этой минуты все мысли мои обитают, могу ли я надеяться, что примут меня не слишком сурово?
Она снова присела.
— Отчего же? Дедушка всегда рад гостям.
— Но не причиню ли я вам беспокойства?
— Нисколько! Отчего же? Я никогда не против приличной компании.
Только он начал было рассыпаться в признательности за позволение бывать у нее, как из бричек, телег и повозок донеслось множество зовущих его голосов.
Все, наконец, расселись по своим местам, но не могли ехать без первого дружки. Он успел лишь поцеловать Ядвиге руку и, пробегая мимо ее братьев, шепнуть:
— Шикарная панна! Ей-богу, такой великолепной талии и таких дивных глаз сроду не видывал.