Нада
Шрифт:
Лицо Дингана просияло, когда он увидел скот, в ту же ночь он собрал совет и спросил наше мнение о переуступке земель. Я заговорил первым и заметил, что совершенно безразлично, уступит ли он земли или нет; так как еще умерший Черный отдал их англичанам; вероятно, все кончится тем, что между англичанами и Анабоонами возгорится война из-за этой земли. Начинают сбываться слова Черного, мы уже слышим топот бегущих белых людей, которые со временем завоюют всю нашу страну.
Когда я замолчал, сердце Дингана опечалилось, а лицо омрачилось, слова мои проникли в его грудь, как копье. Он не отвечал и распустил совет.
Утром царь обещал подписать бумагу, в которой передавал бурам земли, о которых они просили,
Рано, на четвертое утро, Динган послал к бурам, приглашая их явиться к нему в крааль, где он намерен был подписать бумагу. Они пришли и оставили свои ружья у ворот крааля; смертью наказывался человек, как белый, так и черный, если появлялся вооруженным перед царем. Крааль Дингана был выстроен большим кругом, как строились у нас все царские краали. Вначале тянулась высокая наружная изгородь, потом тысячи хижин между наружной и внутренней изгородью. За внутренним окопом лежало большое открытое пространство, в котором могли поместиться пять полков, а в конце его, против входа, находился крааль скота, который отделялся от открытого места также изгородью, изогнутой, как лук. За нею помещались Эмпозени, жилища царских жен, караульня, лабиринт и Интункулу, дом царя. Динган вышел и сел на скамью перед краалем скота, рядом с ним стоял человек, держащий щит над его головой, чтобы предохранить его от солнечных лучей. Мы все, члены совета, были тут же, а выстроенные вдоль всей изгороди, вооруженные короткими палками, а не дубинами, отец мой, стояли воины того отряда, который Динган не отсылал. Начальник отряда находился рядом с царем, по его правую руку.
Вскоре вошли буры и всей толпой приблизились к царю. Динган принял их милостиво и пожал руку Ретифу, их начальнику. Ретиф вынул из кожаной сумки бумагу, по которой устанавливались уступка и границы земель, и переводчик перевел царю содержание бумаги. Динган сказал, что все в порядке, и приложил к бумаге руку; Ретиф и буры, видимо, были довольны и широко улыбались. По окончании дела они стали прощаться, но Динган не пустил их, говоря, что сперва он желает угостить их и показать им пляску воинов; по его приказанию, были внесены заранее приготовленные блюда с вареной говядиной и чашки с молоком. Буры отвечали, что они уже обедали, но все же выпили молока, передавая чашки из рук в руки.
Воины стали плясать и запели воинственную песнь Зулусов, отец мой, а буры отодвинулись к центру площади, чтобы не мешать пляске воинов. В это время я услыхал, как Динган приказывал одному из слуг отправиться к белому «Доктору Молитвы», находящемуся вне крааля, и попросить его не бояться ничего. Я удивился, не понимая смысла приказания, почему «Доктору Молитвы» надо бояться танца, часто виденного им? Вскоре Динган встал, в сопровождении свиты прошел сквозь толпу, подошел к капитану Ретифу и стал прощаться с ним, пожимая ему руку и желая ему счастливой дороги. Затем он вернулся к воротам, которые вели к царскому дому, около входа стоял начальник отряда, как бы в ожидании приказаний.
Неожиданно
Мы же, его советники, стояли пораженные, словно превращенные в камни, но мы еще не успели промолвить слова, как начальник отряда громко прокричал: «Бей колдунов!» – и возглас его был подхвачен со всех сторон. Раздался ужасный крик, отец мой, и топот ног. Сквозь облака пыли мы видели, как воины кинулись на Анабоонов, и, несмотря на шум, мы услыхали удары палок. Анабооны вытащили свои ножи и защищались храбро, но нельзя было успеть просчитать до ста, как все было кончено, – немногих уже мертвых, многих еще живых выволокли из ворот крааля, на Холм Убийств, и там перебили всех до одного. Каким образом – я лучше не скажу тебе, – их перебили и сложили в кучу, и этим окончилось их предприятие, отец мой.
Но я и другие советники молча направились к дому царя. Он стоял перед своей большой хижиной, подняв руки, мы поклонились ему, не говоря ни слова. Динган заговорил первый, слегка посмеиваясь, как человек, не вполне спокойный.
– Что, вожди мои? – сказал он. – Когда хищные птицы сегодня утром взывали к небу о крови, они не ожидали пира, приготовленного для них? И вы, вожди, не знали, какого великого правителя послало вам Небо, и как глубок ум царя, вечно заботящегося о благе своего народа. Теперь страна очистилась от Белых Колдунов, о которых каркал Черный перед смертью, или, вернее, скоро, очистится, так как это только начало. Слушайте, гонцы! – и он повернулся к людям, стоящим за ним. – Отправляйтесь немедленно к отрядам, собранным за горой, передайте их вождям слова царя. Вот мой приказ: пусть войско совершит набег на страну Наталя и перебьет всех буров, уничтожит их всех: мужчин, женщин и детей. Ступайте!
Гонцы прокричали привет царю и пустились, как копья из рук бойцов, через секунду они исчезли. Но мы, советники, стояли молча.
Динган заговорил снова, обращаясь ко мне:
– Успокоилось ли, наконец, твое сердце, Мопо, сын Македамы? Ты часто жужжал мне в уши о белых людях и об их победах над нами, а вот видишь! Я только дунул на них, и они исчезли. Скажи, Мопо, все ли колдуны умерли? Если хоть один из них остался в живых, я хочу поговорить с ним!
Я взглянул Дингану прямо в лицо и отвечал:
– Они умерли, царь, но и ты также умер!
– Для тебя было бы лучше, собака, – сказал Динган – если бы ты выражался яснее!
– Да простит меня царь, – отвечал я, – вот что хочу я сказать. Ты не можешь уничтожить белых людей, они не принадлежат к одному племени, их племен много, море – их стихия, они являются из черных вод океана. Убей тех, которые находятся здесь, другие придут мстить за них. Их будет все больше и больше! Ты убивал теперь, в свое время начнут убивать они. Теперь они лежат в крови, но в скором будущем, царь, лежать в крови будешь ты. Тобой овладело безумие, царь, когда ты исполнил это злодеяние, и следствием этого безумия будет твоя смерть. Я сказал! Да будет воля царя!
Я стоял неподвижно, ожидая смерти, отец мой, во гневе сердца моего, при виде совершавшегося злодеяния я не мог удержать своих слов. Раза три Динган злобно взглянул на меня, и на лице его страх боролся с яростью. Я хладнокровно ждал, что победит – страх или ярость. Когда же он, наконец, заговорил, то сказал только одно слово «Иди», а не два «Возьмите его». И я ушел, а со мной советники, царь остался один.
Ушел я с тяжелым сердцем, отец мой. Из всех ужасных событий, виденных мною, мне казалось, что это – коварное избиение Анабоонов – худшее, вместе с приказанием войскам так же умертвить оставшихся в живых и их женщин и детей. И они их перебили – шестьдесят человек перебили они – там, в Всенене, стране плача.