Надежда

Шевченко Лариса Яковлевна

Как же мы бываем по молодости глупы, безрассудны, безоглядны! Погрязаем в мелочной повседневной суете, затмевающей глобальное, главное — душу ребенка. Ох, как мы каемся потом! А некоторые и не каются, виня кого угодно, только не себя. Как мой сосед. «Я-де кормил, поил. Деньги зарабатывал. Ну, там врезал разок-другой на неделе, частенько случалось прикладываться; ну, на сторону поглядывал. Так мужик ведь. А детской любви не понимал, потому-то не хотел ее, отвергал, уклонялся... Молод был».

Молод был лет до шестидесяти? Или раньше жареный петух в темечко клюнул? Стоит надеяться, что внуки пробудят природную, за тысячелетия не пропавшую, не стершуюся,

может быть, еще от животных доставшуюся нам в наследство, любовь и нежность к детям? Или так и проживет бесчувственным бревном, не отдав самого главного — душевного тепла?

Есть и спать может и червь навозный. А чувствовать силу ума, движения души своего ближнего, Вселенной — предназначено только Человеку. Жаль, не всякий это понимает.

Может, нам стоит чаще задавать себе вопрос: «Для чего живем, для кого?» Может, не только для себя, но и для того маленького существа, которое зачем-то позволили себе выпустить на свет божий, на суд людской? На мучения или на радость? Не бывает жизни без страданий. Так сделайте милость, уменьшите их, оградите хоть в невинном детстве частичку свою от жестокости взрослого мира, от своей собственной слепоты. Прозрейте. Ан, нет! Не слышит душа. Свое брюхо дороже, свой бесстыдный каприз, свое заскорузлое болезненное «Я» важнее. До тонкости ли детской души, до ее ли чуткости и нежности?

Эх, ты, человече! Можно ли тебя так называть, достоин ли ты этого звания, если отнять у тебя суть слов «мать» или «отец», которых ты не заслуживаешь? Нет, не достоин. Тебе ли думать, почему ребенок грустный или озлобленный? Вырастет, — поймет. Вот твой лозунг. Чем поймет? Сердцем, разучившимся чувствовать? Умом, который недобрый?..

Вот ушел отец из семьи. Ранил дочку в самое сердце. Но малышка все равно пыталась сохранить и без того малые крохи его любви. Ей одиноко без отца. Она со страшной силой почувствовала это. Сначала еще верила, что вернется. С детской наивностью и прямолинейностью просила остаться. Потом пыталась вникнуть в причины потери. Не получилось осознать взрослые «заморочки». Попыталась выпрашивать подарки, чтобы утолять горечь обиды. (И чтобы было чем перед детьми хвалиться, как доказательство, что не бросил, что есть у нее папа.) Тоже не вышло. Нервная стала. Весь мир из легкого и прекрасного сделался злым и черным...

В какой-то момент мне показалось, что пожилая женщина говорит не о внучке, а о своей давнишней детской обиде.

Бабушка продолжала:

— Однажды мама Оли уехала в командировку. Как малышке было страшно и одиноко! Ей казалось, что она навсегда потеряла обоих родителей. И я, любимая бабушка, не смогла заменить их. Ужас охватывал ее и не выпускал до возвращения мамы. Я прикладывала все усилия, весь свой опыт, чтобы успокоить внучку. Но страх и обида долго не утихали. Они сотрясали маленькое, беззащитное измученное тельце, каждую ее клеточку, каждую жилочку. Особенно по вечерам ее сердечко надрывно дрожало, безутешные мольбы со стонами вырывались наружу, не давая уснуть. (Я плакала вместе с нею, пряча слезы.) И только совсем обессилев, она будто проваливалась в черную яму ночи, вздрагивая, всхлипывая, сжимаясь и не расслабляясь ни на секунду в своем детском, безысходном, беззащитном вселенском горе... Я уже начинала бояться за психическое здоровье малышки. Слава богу, обошлось. До этого случая я сама не представляла, как велика душевная связь ребенка с родителями...

Слышу радостный заливистый смех. Девочка с мальчиком хохочут. Им лет по девять.

Их мамы беседуют на взрослые темы, а дети увлеченно и весело играют.

— ...Ну, что ты сказал? Повтори!

— Ты не слышала?

— Да. Я глухая. Ха-ха-ха!

— Я тоже глухой! Ха-ха-ха!

Девочка кокетничает. Мальчик заглядывает ей в глаза, пытается рассмешить, «выкаблучивается», падая со смехом на траву. Она, помогая ему встать, весело спрашивает: «Когда лежишь, умные мысли лучше приходят в голову?» Он немного упирается, потом вскакивает и догоняет подружку. Теперь они, взявшись за руки, очень довольные друг другом пробегают мимо меня. «Они прелесть», — улыбаюсь я им в след.

По тропинке навстречу мне идут в обнимку мужчина и женщина. Он седой, лицо перепахано морщинами. Она крашенная и в ярких узких брюках. Впервые вижу женщину в брюках. Непривычно смотрится, но красиво. Куда как лучше меня в черных широченных сатиновых шароварах!

Два старика тихо разговаривают:

— ...Я не в том возрасте, чтобы ценить или реагировать на пушкинские строки «Я сам обманываться рад...».

— Мудрый стал?

— Нет, постарел...

— ...Чем кичиться?.. Помню: ребята из старших классов сперли одну галошу на рогатки. Боюсь домой идти... Мать утюгом в меня швырнула. По спине попала. Какое там воспитание! Безрадостное, нищее, убогое детство. Грязь, голод, грубости. Мать не приласкает, отец доброго слова не скажет. Вырос кое-как. Жил кое-как. Рано работать пошел. В армии многое о жизни понял, в Гражданскую воевал... хорошую жизнь детям строил...

Река делает крутой поворот. На берегу мостик. На нем рыженький мальчик лет четырех в одних трусиках. Ножки в воде, в руках камышина. Он улыбается. От яркого света каждая травинка на берегу четко видна. Старшие брат с сестрой в песке строят волшебный город. Папа и мама на берегу загорают, весело переговариваются. Дедушка и бабушки тут же на бревнышке в соломенных шляпах сидят, на внуков поглядывают. Идиллия! Вот оно — спокойное счастливое детство!

Идет молодая женщина с мальчиком лет трех. Ребенок нежно прижимает к груди веточку акации с «пищалками» и желтый цветочек. Они ему дороги. Слышу режущее уши и сердце:

— Брось сейчас же эту гадость!

Мать кричит грубо, грозно, громогласно. Сынок сжался, смотрит на маму тоскливо-просительно. Боже, сколько в лице малыша жалкой попытки защитить себя, свою маленькую радость! Его личико не назовешь миленьким. Для ребенка у него крупные черты: широкие брови, длинный нос, большой рот с редкими черными зубами. Но какой взгляд! Как много в нем взрослой глубины чувства и детской неуверенности!

Я подалась вперед, мне хочется помочь малышу. Он понимает мое сочувствие. Видит, как я смотрю на его веточку, и ждет поддержки. Мать ловит мой грустно-осуждающий взгляд, переводит глаза на сына и замолкает, опустив голову.

«Вот так: несколько резких окриков — и может пропасть любовь к природе. Встреча с ней долго будет связана с болью в сердце, с обидой, что не поняли, отобрали что-то пусть даже маленькое, но красивое и очень приятное... А потом наступит безразличие, — грустно думала я. — Может, этому мальчику повезет.

Что сегодня выбило из равновесия эту женщину? Усталость от работы, ссора с мужем или его отсутствие?..»

Нежданно нахлынувшие печальные мысли постепенно растворялись в спокойствии теплого летнего утра.