Надежда
Шрифт:
Но на следующий день ко мне подошел одноклассник Венька и, опустив глаза к полу, сказал доверительно и смущенно:
— Давай говорить начистоту. Зря ты веришь в непогрешимость Димкиных слов. Рисуется перед тобой, дурит голову. Он — эгоист, хвастун, беззастенчивый лицемер и циник. Иногда мне кажется, что он — воплощенное скрытое самодовольство. Беспощаден к людям, даже стариков своих не жалеет. Никого не уважает, лишь самолюбие свое тешит. Любовь на короткое время одарила его чуткостью и тактом, только очень быстро он стал прежним. Хвалится перед ребятами, что учительская дочь с ним дружит. Что тебя в нем привлекает? Сомнительное блистание
У него зуд тщеславия, а не любовь. Вчера в клубе говорил, что «завалил» бы тебя в любой момент, да папаши боится, потому что ты рассказала ему историю про то, как парня на пятнадцать лет посадили за изнасилование. Меня коробит его паскудное поведение. Не стоит он твоей любви, забалован девчонками, которые давно оставили школу. Подумай. Такие вопросы в одночасье не решаются. Я ни при каких обстоятельствах не посягнул бы на твою любовь, но пойми: тебе другой парень нужен.
— Такой, как ты, что ли? — разозлилась я, зная его симпатии ко мне.
Веня стерпел. И только уклончиво проронил: «Может быть. Не смею надеяться».
— Выдумываешь ты все, — добавила я уже спокойней, недоверчиво пожимая плечами, и с любопытством, будто впервые разглядывая одноклассника.
Знаю: умный, скромный, кроткий, с большими добрыми глазами. Ниже меня ростом и полнее. Целенаправленный, а главное — очень гибкий. Редкое качество для мальчишки его возраста. Почему-то мне неловко слышать от него про Диму.
— Перед тобой он старается, строит из себя порядочного, умного, а за глаза унижает. Недавно с пацанами решал вопрос, трогать тебя до армии или нет. Слушать было противно.
— По мне, ты славный парень, но не чересчур ли настырно вмешиваешься в мою жизнь? Сама разберусь. Друзья хороши честностью, я благодарна тебе за сообщение, только не стремись отыскивать в человеке одни недостатки, попытайся ухватиться за достоинства, — ответила я, не скрывая раздражения, не понимая, на кого злюсь в большей степени.
Вскоре после этого разговора Дмитрий попал за драку в милицию. Я очень переживала. А он пришел в школу веселый и с восторгом, с гордостью рассказывал ребятам, как организовывал «круговую оборону», хвалился перебинтованной рукой: «Я устремился вперед, как спущенный с цепи зверь! Одержимый верой в победу бил с дьявольской расчетливостью! В бою рану и увечье получил! Вот зарубки на память!» Когда я ополчилась на него, объяснив, что мне стыдно за его глупое поведение, он ответил с мрачноватой, высокомерной надменностью, что многие великие люди не избежали тюрьмы.
— Так за великие дела, за революцию, а не за драку! Не тем гордишься, не тем восхищаешься! Как же ты быстро приспосабливаешься и находишь оправдание своим гадким поступкам! Нет в тебе главного стержня — порядочности. Почему ты у своих дружков берешь самое худшее? — негодовала я.
Только он не понимал моего возмущения и смеялся. Тогда я впервые подумала, что он из другого, примитивного мира. У нас похожие, может, даже общие устремления, касающиеся учебы, но в остальном мы не пересекаемся. А как-то пришел Дмитрий на школьный вечер под хмельком. В зале, конечно, в таком виде не появился.
— Пришел сообщить, как обстоят наши дела. Ты дружишь со мной потому, что меня ждет большое будущее, — и как-то странно по-собачьи ощерился.
— Так вот, послушай мой ответ! Ты знаешь, я прямодушный человек, — отрезала я. — Хоть ты и пьян в стельку, запомни: не хвались преждевременно. Еще не известно, чего ты сумеешь добиться без привычки к труду. Осилишь ли свою мечту? Работаешь только по настроению. Больше волынишь. Уроки прогуливаешь по делу и без дела. Но отчасти ты прав: я не смогу дружить с парнем, который мне неинтересен. Я должна уважать его.
— Если ты меня обманешь или бросишь, я убью тебя, — на всю улицу заорал Димка. Лицо его при этом опять сделалось злым и свирепым.
— Совсем осатанел от самогона? А если ты обманешь, мне так же поступить? Ты об этом не подумал? Убивать меня за то, что ты не соответствуешь моему идеалу? Глупее придумать невозможно! Если любишь, — добивайся вершин. Я не хочу опускаться до твоего уровня. Ты должен сам решить, каким тебе быть. Налакался, налимонился! Не стыдно? Объясни, зачем выпил?
— Зачем надрался до чертиков как сапожник? Ха-ха! Захотел расслабиться. А что, нельзя? Даже великие люди пили и курили, — куражился мой бывший друг.
Я уже не сомневалась, что теперь для меня он просто знакомый.
— Когда человек состоялся как личность, он может позволить себе маленькие слабости в разумных пределах. А ты весь состоишь из слабостей и дурных привычек! — с горечью и долей пренебрежения заявила я.
— Оскорбляешь! — повысил голос Дмитрий.
— Да! Учишься не в полную силу. Для чего спортом занимаешься? Бабушке, вырастившей тебя с пеленок, ничем не помогаешь. Производственная бригада для тебя — развлечение. Ты не понимаешь, что значит уважать себя и других. Я не намерена больше разговаривать! Мне стыдно находиться рядом с тобой, — сказала я резко и вернулась к подругам.
Немало мужества стоило мне закрыть перед Дмитрием школьную калитку. Обида помогла. Это был не первый пробный камешек в наших отношениях, высветивший несхожесть наших характеров и взглядов. После размолвки я старалась избегать Дмитрия, а он, напротив, искал встреч, вел себя более-менее пристойно, не смущаясь, пытался вести непринужденные разговоры, жаловался, что тоска заела.
Как-то я задержалась в школе. Выхожу, а он стоит у ворот грустный, заиндевелый. Сначала молча шел за мной, потом свою биографию стал рассказывать: «Отца немцы танками разорвали... бабушка молоком поила, а бутылка из-под керосина была... В войну и после бедовали сильно. Горько жилось. Сестренка умерла... Мать замуж вышла, отчим их сына тоже Димой назвал... назло». Я понимала, что на жалость берет, но не прогнала. Таким несчастным он выглядел! Так вместе и дошли до моего дома.
Другой раз на мосту догнал, когда я со станции шла. В любви начал объясняться.
Я ему:
— Но я же не люблю тебя! И тут уж ничего не поделаешь.
А он мне:
— Моей любви хватит на двоих!
— Давай раз и навсегда выясним наши отношения. Твоя любовь скучней осеннего дождливого вечера, она обесценена твоими обманами и разбавлена моими обидами. В ней нет радости, — грубо возразила я, больше не желая слушать его глупые речи.
А он шантажировать начал. Залез на перила моста и говорит: