Надежда

Шевченко Лариса Яковлевна

— Да, изменяет, — взяв себя в руки, достаточно спокойно начала свой печальный рассказ Рита. — Я сначала на стороне узнала, но не поверила в убийственные намеки. И только случайная фраза, долетевшая из соседней комнаты, со всей очевидностью открыла мне истинные взаимоотношения между родителями. Известие буквально раздавило меня. Пришибленной стала. Куда делись дружелюбие, рассудительность? С тех пор взяла меня в оборот неотвязная тоска-подруга. Не в моей власти справиться с ней. Не могу ни притормозить, ни избавиться.

Раньше мама редко срывалась при мне, укоряя отца в неверности. Надо отдать ему должное, во время

ее «высказываний» отец чувствовал себя неловко, бросал раздраженные взгляды в мою сторону и шипел: «Не время и не место». А по ночам я слышала слезы и ругань. Маму я жалела, но, как это ни кажется странным, не видела в их «разборках» угрозы семье, и только все больше терялась от непроницаемой хмурости отца. Наверное, в силу своего возраста я не могла оценить сложности беды, нависшей над семьей. Когда родители препирались между собой, я плакала, и ночные истории лишь заставляли с напряженным вниманием присматриваться ко всем событиям в доме. Как пишут в старых романах, во мне тогда еще теплилась «тонкая свеча веры» в семью. Мне казалось, что эти ссоры ровным счетом ничего не значат, жизнь наладится, все войдет в привычную колею.

Между тем, отец становился все развязней, часто метал громы и молнии, иногда в своей ругани хватал через край. Потом грянул тяжелый, безобразно пошлый, давно назревавший скандал. С тех пор жить стало совсем невмочь. Отец совсем перестал таиться, начал унижать маму, не стесняясь меня. Она нервничала, по вечерам разыскивала его, а он, как искусный разведчик, как мальчишка, играющий в шпионов, скрывался у нее перед самым носом. Мама возвращалась раздраженная и озлобленная. Позже он, как ни в чем не бывало, в самом приятном расположении духа нагло возвращался домой.

Мне противны удивительно хитроумные уловки и более чем возмутительное поведение отца! Смешно, но ему нравятся эти игры! Несносный! Не хочется плохо думать об отце. Но он по собственной прихоти делает меня и маму несчастными, думает только о своих удовольствиях. Родители ругались при мне, а я уже понимала, что их ссоры бессмысленны и бесполезны, потому что в своем поведении отец исходит только из чисто эгоистических соображений. Сначала я, глупая, предполагала, что у него слепая губительно-сладкая всепобеждающая страсть из неведомой мне области любви, которая сумасшедшим образом распаляет сердце, и погасить ее нет никакой возможности. Позже поняла — обыкновенное себялюбие.

Не ожидала я от него такой подлости. Примириться не могу. Теперь его слова для меня мало что значат. Я не могу заставить себя относиться к нему снисходительно. Меня утомляет его грубость. Я изнываю от его безоглядности, озадачивает и бесит бездумность. Горько, гадко! Угнетает неспособность хоть что-то изменить в лучшую сторону. Надоели бесконечные напасти! Тоска, ад одиночества. Вот она, страшная правда жизни. Я слышала, что человек рождается с душой определенного возраста. Может, у меня она сразу взрослой была? — доверительно пробормотала Рита и потупилась.

Я не сдержала своего раздражения от вмиг пробудившегося недовольства собственной семьей и сердито отозвалась:

— Неправда. Взрослой тебя сделали родители.

— Представляешь, наряжаться стал! Комедия, да и только! Пятью волосинами пытается прикрыть лысину во всю голову. Глупым уродом себя выставляет, — все больше распаляясь, выплескивала накопившиеся обиды Рита. — Мама говорила,

что если женщина любит, она не замечает недостатка волос... Еще одеколоном каждый день на себя прыскает. Глаза сделались наглые надменные презрительные. Разговаривает свысока, грозно, повелительно. Я для него не дочь, а пустая финтифлюшка. Маме не уступает ни в чем, капризничает, неподатливый даже в мелочах. Гоголем ходит. Смотрит на нас холодным, презрительным взглядом победителя. Смеется натужно, неестественно, противно. Не понимаю, как можно гулять с чужой женщиной и одновременно требовать от семьи внимания и заботы? Дикость какая-то!

На маму не обращает ровно никакого внимания или третирует жестоко и бесцеремонно. Брезгливо кривится по каждому поводу, нещадно осыпает руганью. Злой стал как не знаю кто. Его действия не способствуют хорошему климату в семье. И матери день-деньской не дают покоя мысли об изменах отца. Обида ее съедает. Извелась вся. Вот как так можно жить?! Если родителям не веришь, кому же тогда еще можно верить? Нет ничего оптимистического в моей жизни, ничего хорошего мне не светит!

В открытую дверь сеновала я видела сумрачную порушенную церковь, старательно замаскированную под склад, и крышу нового красивого элеватора. В воцарившейся ошеломительной тишине раздражающе пищали комары. Мелькнула вялая мысль: «Жизнь люди строят новую, а проблемы у них старые».

Рита говорила без подтекста, напрямую, с беспощадной трезвостью:

— Раз проявил слабость и пошло-поехало! Стал утверждать, что истосковался по любви. В прошлом году ходили разговоры о молодой пухленькой блондинке, буфетчице с наглыми глазами и жеманными манерами, а в этом в нашу жизнь вклинилась чернявая медсестра. Не моложе мамы, не красавица. Крупная грубая женщина с гадким характером. За нею и раньше водились подобные грешки. Своего не упустит.

Я не понимала, к чему старому отцу воздыхания, вкрадчивые томные слова. Называла его маразматиком. А мама шикала на меня: мол, помалкивай, не твое дело. В доме преобладала атмосфера покорности и скуки. По улице поползли слухи: «Зазноба в положении». Я не знала, как поступить: держать ли в секрете жуткое известие или рассказать маме? А как-то у крыльца нашего дома шумно разговаривали женщины.

— Мудрая женщина, узнав об измене мужа, будет молчать, — убежденно сказала одна.

— Не знаю, как у вас, а я своему разок между глаз врезала, так будто бабка нашептала — вся дурь разом прошла... — поделилась другая.

— Правда как чистый спирт. Ее надо принимать в разбавленном виде, иначе дух захватывает, — так мой дед говорил. Жалел он людей, — высказала свое мнение молоденькая бойкая соседка.

— Жизнь — это сладко и страшно, — горько усмехалась пожилая.

— Да уж так сладко, аж тошно, — фыркнула я сердито и тем положила конец назойливому жужжанию соседок.

Пока я думала, «добрые» люди обо всем доложили маме. Нашла ее молва. Мама понимала, что единственный способ удержать непутевого папу — еще родить ребенка. Вскоре я узнала, что в нашей семье будет пополнение. «Краля» настроила моего отца против будущего ребенка, и он встал на дыбы. Чего только ни делал, чтобы заставить мать избавиться от бремени! Но она была непоколебима и только однажды сказала презрительно: «Этот ребенок хоть твой, а тот — еще неизвестно». У отца от злости глаза из орбит чуть не повылезали.