Надежда
Шрифт:
Остался он с нами, но согласие не воцарилось, и исчезать из дому он не перестал. А мама на сорок третьем году от роду ждет прибавления. На мой недоуменный взгляд ответила гордо: «Я жена, а она шлюха — в этом моя правда». Гадко наблюдать их жизнь. Мама по ночам глотает слезы и лекарство. Отец храпит на диване. «Стоит ли он того, чтобы такими средствами за него бороться? — думала я. — Любви между ними давно нет. Налицо полная несхожесть характеров. И не принц он, грозящий роковым обаянием, и глаза недобрые, и разговоры ведет мучительно нудные, просто изнурительные, выматывающие душу». Я понимала, что мама боится остаться одной, стыдится быть
Беда один раз нагло вошла в наш дом и больше не уходит. Порушил отец семью. Ни к чему теперь бдение над несуществующим домашним очагом, нечего там сохранять. Я не хочу видеть житейскую грязь, но всюду обнаруживаю ее следы. Надоели напыщенные речи матери о самопожертвовании. Представляешь: она не перестала печься об отце, волнуется, что его сердце не выдержит молодых чувств. Дикость какая-то! Не пойму, как можно презирать жалеть и любить одновременно! Не могу свыкнуться с жестокостью отца и с постоянной тревогой жду последствий взаимоотношений родителей. Меня преследует и одолевает печальное чувство непрочности всего земного. Сердце сжимается, изнывает от боли.
Бабушка, пытаясь успокоить меня, объясняла, что из-за своей патологической честности и бессознательной, неистребимой жажды правды я не умею и не хочу считаться со взрослыми понятиями, что одержимая желанием непременно быть счастливой, тону в свалившихся на меня бедах и не замечаю хороших сторон жизни, отгораживаюсь от них. Говорила, что нестерпимо тяжелое и непонятное поведение близких людей вызывает у меня гнетущее отчаяние, глухое раздражение и застилает разум. Утверждала, что подобные отцы редкость. Просила уважать мужчин, «не причесывать всех их одной гребенкой». Обещала, что наша жизнь войдет в нормальное русло, семейный конфликт уладится сам собой, отец опомнится, «перебесится», как говорят у вас в деревне.
Враки все! Не пойму, какие оправдательные доводы взрослого рассудка пыталась втолковать мне бабушка? Если бы отец жил по уму, разве мы с мамой сейчас так страдали бы? Бабушка считает, что беда в том, что у моего отца нет даже простейших нравственных принципов-тормозов. Он как животное: куда инстинкт зовет, туда и бежит. Да еще и гордится этим. Когда очередная «любовь» застилает отцу глаза, у него тут же отключаются мозги, и он становится неуправляемым.
Изучала я семьи моих подруг. У многих нелады. И в основном по причине отцов: то пьют, то не хотят работать, другие как мой... Я с инстинктивным, мрачным упорством отгоняю от себя мысли о дурных наклонностях отца, ищу в нем хорошие черты. Но не нахожу, не вижу их распрекрасных! Я думаю: знай, что так случится, мама, наверное, никогда бы не пошла за него замуж... Если бы женщины не верили мужчинам, будучи молодыми, жизнь на земле давно бы прекратилась... Каждая надеется, что ее избранник не такой. Никогда не пойду замуж, не хочу, чтобы унижали. Я тебя не заговорила до обморока?
Я перебила Риту.
— Когда пьяница с нашей улицы замерз, его тихая, забитая жена, оставшись с тремя детьми, расцвела и сумела поднять детей. А сколько лет терпела его побои?! Чего же твоя мать так держится за отца? Странная штука — жизнь. Поймем ли мы когда-нибудь ее тонкости? Повезет ли нам? Мы с тобой слишком рано столкнулись с необходимостью погружаться во взрослую жизнь, но все равно ничего не поняли в ней, а только вырастили в душе страхи и обиды, — вздохнула я.
Рите хотелось выговориться, и она продолжала рассказывать
— Я не понимаю маму, но сочувствую ей. И думаю о ней больше, чем о себе. Такую беду ни один нормальный человек не выдержит, не одолеет. С этим нельзя примириться. Мама необыкновенно терпеливая. В других семьях из-за измен скандалы, а она молчит. Взрывается, только если отец допекает издевками.
— Моя тоже терпеливая, — грустно сказала я.
— А у нее что? — спросила Рита, удивленно подняв тоненькие стрелочки бровей.
— То же, что и у твоей. Мне тоже надоела постоянная, молчаливая баталия между родителями. Я в работе пыталась растворить свои грустные мысли. Не получается.
— Надо же! В селе такое — редкость, — посочувствовала мне Рита.
— Когда поняла, что не я — основная причина их ссор, то мне даже немного легче стало. Понимаешь, я не родная им, — с трудом вымолвила я последнюю фразу.
А Рита опять о своей беде, остановиться не может:
— Очень обидно, когда мама придирается, раздражается по пустякам. Талдычит незыблемые истины, словно мак в ступе толчет. Нет никакого проку от ее нотаций. Мало того, несмотря на все усилия объясниться, не понимает, извращает смысл моих ответов, что для меня равносильно избиению души. Если я, скажем, пытаюсь рассчитывать на ее поддержку в разговоре с отцом, так она взвивается до потолка и вторит ему: «Мол, какая ты, однако, хитрая». Я расцениваю такое поведение, как если бы меня бросили в беде. При этом если я отвечу грубостью, она упорствует и наказывает меня.
Согласись, проще всего было бы спокойно сесть и разобраться в недоразумении, а не кричать? Сомневаюсь, что ругань решает проблемы, она только усугубляет их.
Допустим, тебе заявят, что твое мнение не в счет, это же все равно, что сказать взрослому, ты ноль! Другими словами: либо ты дурак, либо подлец. Как бы он реагировал? Не сладко, да? А с ребенком, считается, можно неуважительно разговаривать. Мол, пошел вон и все! В твоем случае я подозреваю — такая же история. Если ошибаюсь, возрази.
Ладно, оставим в стороне неприятности с отцом. Надоело стонать! Я как-то не выдержала и сказала: «Мама, что же ты ругаешься? Сначала смягчись, пожалей!» Но слова мои пролетели мимо, — горько пожаловалась Рита, будто не замечая моих выстраданных, с болью произнесенных слов.
— А я у своей спросила: «Почему вы с учениками ласково разговариваете, даже с юмором, а на меня кричите? Уместней было бы одинаковое обращение». Она отшутилась: «У них дома есть, кому ругать». Я не унималась: «Вы же, как учитель знаете, что криком можно только чувство противоречия вызвать, а не желание исправиться». А она мне: «Не умничай. Прикуси язык. Не разыгрывай трагедию». Поговорили по душам!.. А если что не по ней, то мало не покажется... С чего тут будешь радоваться?
Зимой на олимпиаде первое место заняла по физике, так никто не порадовался. Рассказала о своей мечте про МГУ. Мать отреагировала: «Высоко взлетишь, — больно падать будет». Мне трудно понять мать. Не слышит она моих страданий. В своих тонет. А может, как и отец, хочет поскорее с рук сбыть? Не нахожу я душевного отклика у родителей. Много раз пыталась подойти к матери, доверчиво поговорить, но всегда останавливалась в двух шагах. Мне всегда не хватало ее протянутых рук. Она не понимает, что я чувствую, что меня волнует. Ей главное, чтобы со стороны все было благополучно: тишь да гладь — божья благодать.