Надежда
Шрифт:
В расписной косынке.
Отраженье лазурного ситца
В талых водах. И тонкая трель...
Это чудная, милая птица
Снова радостно славит апрель!
— А мне один друг сказал, что, когда пишешь стихи, надо от Бога, от неба идти к себе, потому что человек сам по себе неинтересен. Как ты эти слова понимаешь? — вяло, как бы нехотя спросила Лена.
Мне показалось, что она не слушала, как я читала стихи, а думала о своем. Но
— Не знаю. Мне кажется, что каждый человек — огромный, непознаваемый мир. Как же, не осознав себя, идти в бесконечность?
— А связь человека с небом есть? — произнесла Лена с каменным, бесстрастным лицом.
— Ты имеешь в виду с Богом?
— Да.
— Я убедилась, что между людьми есть связь, но она разной силы. Одни ее замечают, другие нет. А со смертью она прерывается. Это говорит о ее биологической или физической природе. Остается только память о человеке. Если существует Бог, то и с ним тоже должна быть связь. Только я одного не понимаю, если Бог добрый и всесильный, то зачем он наделил людей завистью, жестокостью? Говорят, он сотворил человека по образу и подобию своему. Получается, он тоже злой. Или в книге говорилось только о внешнем сходстве? Лучше бы он создал мир, в котором люди могли бы бесконечно расти умственно и духовно. Вот это был бы рай! Конечно, я рассуждаю наивно. Но так хочется, чтобы все люди были счастливы!
— Ты веришь в Бога? — сухо осведомилась Лена.
— Нет. Бабушка говорит, что я не доросла до понимания этого вопроса ни умом, ни сердцем. Она права. Вот, например, она давно мне говорила: в несчастье мы ближе к Богу или: «Как только Человек забывает о своей связи с природой, с Богом, и представляет, что все чего он достиг, — дело только его рук, он начинает верить, что ему разрешены все пути в достижении цели. Гордыня начинает править им. И она же его губит». А я до сих пор не могу полностью осознать смысл этих слов.
Иногда мне кажется, что человеческий разум лучше. Вот своровал человек, помолился, Бог ему простил, и он опять идет на преступление. Материалисты, по крайней мере, честнее. Я долго готовилась к докладу на эту тему, много брошюр прочитала. В голове все перепуталось. «Примитивная религия родилась из страха смерти. Но Бог — это состояние души. Альберт Шнитке не писал музыку, кто-то водил его рукой. Значит, у него в это время было божественное состояние души... Может, рамки старой религии узки для современного мира? А что является причиной зла? Как понять фразу, что глубинной причиной зла есть смерть? Бог — абсолютная ценность? А если нет абсолюта, то нет абсолютной ценности...» Ни-че-го не поняла! Я отказалась от доклада, потому что не могу повторять чужие мысли, не докопавшись до истины, объяснила я свои «научные» метания.
Мне показалось, что Лена ожидала другой ответ. Опять помолчали.
— Объясни, зачем нужны церкви? Не лучше ли с Богом разговаривать без посредников? — задумчиво произнесла Лена.
— Человек, животное стадное, — пошутила я, — ему ритуалы, зрелища подавай.
Лена заговорила возбужденно:
— Представь себе: и немцы, и наши просят одного Бога помочь им победить. Кого и почему Он выбирает для облагодетельствования? И помогает ли вообще? Мы безбожники, а в войне победили.
Мне вдруг вспомнились детские мольбы, просьбы помочь найти родного отца. Грусть наплыла на глаза туманом сизым...
— А что такое совесть? С нею рождаются или она от Бога? — опять задала Лена сложный вопрос.
Меня поразило, что ее волнуют вопросы, которые я не так давно обсуждала с Александрой Андреевной.
— Мне кажется, что совесть — это внутренний стержень каждого человека и религия здесь ни при чем. Просто степень надежности стержня у всех разная. Когда суд собственной совести слабый, то побеждает дурное. Церковь, наверное, нравственными заповедями пытается помочь заблудшему человеку.
— Судить и осуждать — разные понятия? Как
— Конечно, разные.
Лена исчерпала свои вопросы.
— Почему ты всерьез не занимаешься стихами? — неожиданно спросила подруга.
— Много тому причин. Подлинные чувства стесняюсь напоказ выставлять. Считаю свои рифмовки «шедеврами второго сорта». Я уже понимаю, что излишне многословна, но пока не могу обойтись без красивостей, не могу не брызгать фейерверком ярких слов. Наверное, для того чтобы научиться лаконично высказываться, надо повзрослеть, — засмеялась я и продолжила: — Настоящими стихами можно назвать что-то из ряда вон выходящее. А у меня одни эмоции. Я то хохочу, то заливаюсь слезами, торопясь запечатлеть на потрепанных обрывках бумаги свои «гениальные» чувства. Концентрации мысли в них нет. Надо так писать, чтоб в одной строчке проявилась вся Вселенная! А я порхаю по бумаге, как глупая, но заметь, не тщеславная бабочка. Мои вирши — бесплодная пачкотня. Но она искренняя, и в этом ее маленькая ценность. А зерна мудрости позже появятся, если об этом природа заранее побеспокоилась, — усмехнулась я чуточку горько, понимая, что желание писать еще не означает наличия способностей. — Соединять простоту и величие, дано не многим. Настоящий поэт тонким чутьем угадывает созвучия и так пишет, словно из души извлекает музыку. Оживает у него обыкновенное слово, звучит и переливается всеми цветами радуги.
Я еще в детдоме осознала, что гениальный поэт пишет так, что его очень простые, без излишней кудрявости слова, проникают в самые потаенные глубины сердца, подчас неведомые самому читателю. Лермонтов поет мою душу. Он бы понял меня и мое одиночество. Как-то сильно расшибла коленки. Но когда вечером читала стихи любимого поэта, боли не чувствовала. Странно, да?
— Не строчи из пулемета. Мысль не улавливаю. Почему ты так быстро разговариваешь? — страдальчески поморщилась Лена.
— Не знаю. Я все быстро делаю, — засмеялась я, стараясь показаться беззаботной.
— Ты показываешь свои стихи девчонкам?
— Иногда, но не говорю что мои. Понимаю, что они не зрелые, слабые.
— Я слышала, что бывает так: «Когда имя автора исчезает, то стихи приобретают соблазнительную анонимность, а иногда после смерти автора они становятся или считаются талантливыми, — сказала Лена.
— Для этого они на самом деле должны быть гениальными. Нам это не грозит, — усмехнулась я и, спохватившись, поправилась: — Мне уж точно!
— Взрослым, наверное, труднее писать стихи. Им надо настраиваться на восторженный лирический или грустный лад, а у нас он сам постоянно возникает. В тринадцать лет все пишут стихи, а вот кто из нас останется поэтом в сорок пять? Наверное, это тоже дар — чувствовать себя вечно юным и притом очень умным... Без прекрасного окружения, наверное, не было бы Пушкина? В детдоме он точно не состоялся бы, — холодно усмехнулась Лена.
Я поддержала разговор:
— Наш дядя Петя говорил, что если талант есть, он когда-либо обязательно пробьется.
— Не хочу когда-нибудь! — вспылила Лена.
Чтобы успокоить подругу, я весело затарахтела:
— Наверное, ты права. Мне Александра Андреевна рассказывала, что ее старший сын в шесть лет говорил так красиво, восторженно и грамотно и с такой фантазией, как она даже в пятнадцать лет не умела! А потом он увлекся техникой и потерял способность к образному мышлению, вернее, она у него перетрансформировалась в техническую смекалку. И у нее в детстве был сформирован мощный словарный запас, который в институте в основном пополнился научными терминами. Но с возрастом он уменьшился, потому что нет времени для чтения. Учительница об этом очень сожалеет. Но сочинения учеников очень любит читать. Сегодня я отнесла ей рассказ о том, как жители неизвестной планеты расшифровывали наш алфавит посредством изучения формы рта во время разговора. Пусть посмеется! Давай я и твои стихи покажу ей?