Надзиратель
Шрифт:
Валерка скончался от полученных травм по дороге в больницу. Тех троих не поймали, потому что не было свидетелей, и камеры на домах и магазинах не работали, или работали, но как вычислить в сумерках тех самых? Когда ежечасно мимо проходит сотни людей? Может быть, преступники вообще залётные, может, с другого конца города.
Если хоть кто-то из прохожих потрудился бросить хоть один внимательный взгляд на убийц, то заметил бы, что один из них хромал и тряс головой, ввиду какой-то болезни, у другого был шрам на всё лицо, а третий, долговязый, сильно сутулился. Если бы хоть одного запомнили,
Могилу Валерке выкопали рядом с могилой его отца, умершим ещё когда сыну было три года.
На похоронах Ким стоял рядом с памятником и вглядывался в лицо человека, похороненного пятнадцать лет назад. Стриженный под "ёжик", Валеркин отец улыбался и смотрел с чёрного камня тем тёплым взглядом, которым смотрел на Кима в тот день, когда «заглянул» в гости к сыну.
Почему ты не предупредил меня? – спрашивал Ким у безмолвной фотографии. Зачем ты тогда вообще приходил, разговаривал со мной? Какой в этом смысл?
Глава 2
Бабушка Кима умерла, когда ему было четыре года. Единственное яркое воспоминание о ней осталось таким: бабушка сидит в кресле перед телевизором. На тумбочке рядом с ней чашка не то с чаем, не то с кофе и маленькое блюдце с печеньем. Ким жуёт печенье и не сводит глаз с высокого чернобородого, грустного отчего-то мужчины, стоявшим за спиной бабушки и положившим на её плечи широкие ладони. Мальчик спрашивает:
– Кто это, бабушка?
Но та, увлечённая телепередачей, не отвечает. В комнату заглядывает мама Кима, и тогда он, указывая пальцем на незнакомца, спрашивает у неё:
– Кто это, мама?
Мать усмехается:
– Киша, перестань придуриваться. Это твоя бабушка.
Так и называет до сей поры. «Киша, имей в виду, получишь двойку по алгебре, посуда и пол – за тобой», «Киша, очень тебя прошу, не разбрасывай вещи!», «Киша, мы же договаривались, в 22:00 ты должен быть дома как штык!». "Киша, запирай двери на три оборота и не открывай окна. Бандитов – прорва", "Киша, не выключай на ночь свет, чтобы бандиты видели, что мы дома".
Затем мать уходит на кухню, а Ким подбегает к бабушке и хлопает руками по её коленям, стараясь привлечь внимание.
– Бабушка, кто это?! Баба!
И вот она, наконец-то, отрывается от телевизора, переводит взгляд на внука и спрашивает:
– Что такое, Киша?
Ким смотрит на чернобородого во все глаза и замечает, что у того почти прозрачное тело.
– Дяденька с бородой. Кто это? – Нет ни капли страха, есть только детское любопытство.
Бабушка резко оборачивается и, быстро перекрестив грудь, поднимается, берёт Кима за руку и со словами "Пойдём-ка, посмотрим, что там мама делает", тащит его из комнаты.
Воспоминание перетекает в следующую картину:
– Ах, Киша, Киша. Это дедушка приходил, видать, хотел с тобой познакомиться. К тебе, видать, к внуку своему приходил. Это он был? Ты же его видел?
Ким кивает, – да.
Но бабушка ошиблась. Дедушка приходил за ней.
Она умерла через несколько недель после того случая.
Её размытое лицо в памяти Кима не имело ничего общего с фотографией на её могильной плите. Та, другая на плите была слишком молода, слишком улыбчива. Мама выбрала фото помоложе. Зачем? Ким не понимал. Ведь бабушка умерла старой, а эта… Словно чужой человек.
Но он своей чуткой, не по-детски мудрой душой понимал, что его старую бабушку забрал тот, чернобородый, грустный. С большими ладонями. Ким осознал эту связь тогда, когда стоял перед зияющей могилой, в которую в красивом гробу укладывали навеки спать его бабушку. Чернобородый стоял рядом, улыбался Киму, дружески подмигивая ему, мол, не робей, не бойся, всё идёт хорошо. И Ким не боялся, не робел, лишь хихикал, глядя, как чернобородый делает вид, будто бросает комья земли в могилу. На самом деле не бросал, лишь нагнулся, зачерпнул рукой воздух и сделал движение, будто бросает. На потеху внуку.
Тогда состоялся первый контакт Кима с призраком. Не было в этом контакте ничего страшного, пугающего. Но Ким понял, что предвестник бабушкиной смерти, этот чернобородый, – житель другого мира. Невидимого, не материального. И это понимание отложилось в характере мальчика склонностью к одиночеству и молчаливостью. Таким он и рос – задумчивым и погруженным в свои мысли.
Отца Ким никогда не видел и однажды задал вопрос матери, мол, где его отец. На что та просто ответила: «Твой отец придурок и алкоголик. Забудь о нём и больше не спрашивай!».
И Ким больше не спрашивал, памятуя о том, как бледное и будто бы умиротворённое лицо матери тогда перекосило от его вопроса. Не спрашивал, дабы не тревожить её нервное сердце. Он всегда интуитивно знал, что сердце у матери именно нервное, по-женски одинокое, и он его старался беречь. Не спрашивал, пока однажды этот «придурок и алкоголик» не явился на порог их квартиры.
Хорошо, что тогда матери не было дома. Ким пришёл после школы, разогрел оставшиеся после ужина котлеты и приготовился обедать, как вдруг в квартиру позвонили. Заглянув в глазок, он увидел незнакомого мужчину с цветастым свёртком в руках.
– Кто там?
– Открывай, свои. Отец твой. Я был на похоронах твоей бабушки, помнишь?
Ким не помнил, но дверь открыл. Мужчина оглядел мальчика с ног до головы.
– Вот ты какой… Вымахал. Держи, чемпион. Тебе.
С этими словами он сунул мальчику в руки шуршащий пакет, в которым оказались книги и новенький футбольный мяч.
Так, Ким познакомился с отцом. С тех пор они стали видеться раз в неделю. Мать первое время пыталась запретить, но потом махнула рукой. Оказалось, что её нервное сердце вполне вынесло присутствие бывшего мужа в их жизни. Точнее в жизни сына.