Надзиратель
Шрифт:
Для Кима встреча с отцом – стала радостным и значимым событием.
На протяжении трёх лет отец еженедельно забирал сына и вёз его к себе домой в другой конец города. Когда Ким подрос, он уже сам стал приезжать. За неимением своих детей или просто из душевной доброты Валя, жена отца, принимала мальчика всегда с распростёртыми объятиями, интересовалась учёбой и иногда оставляла ночевать. Валя была доброй. Светловолосая, конопатая, немного полная и с необычайно красивыми и мягкими кистями рук, она имела привычку постоянно гладить свои руки. Отчего всякий раз Ким вспоминал услышанную где-то поговорку – «рука руку моет». Хотя он долгое время не понимал, что эта поговорка имела совершенно другой
Однажды Ким заглянул в комнату отца и мачехи без стука и увидел, что отец сидит в кресле, а у его ног на полу расположилась Валя, положив ему голову на колени. Отцова рука была на голове женщины. Мягким, подрагивающим движением он гладил её светлые волосы, и оба они неуловимо дополняли друг друга, как детали одной картины. Киму стало тепло на сердце от увиденного.
Заметив Кима, Валя вздрогнула, а отец почему-то резким и поспешным движением убрал руку с её головы, и стало понятно, что они скрывали от него свои истинные чувства. Скрывали, быть может, потому, что боялись ранить его сердце, болеющее за мать. Но Кима это не ранило. Он понял, что его отец счастлив с Валей, с её тёплыми, мягкими руками и мудрым сердцем. Счастлив так, как не был бы счастлив с его матерью.
Всё встало на свои места, и Ким успокоился за Валю.
Шло время. За годы учёбы в школе Ким несколько раз видел призраков и, можно сказать, привык к ним. Он всегда знал, что человек, которого стал сопровождать гость из потустороннего мира, скоро умрёт. Страха не было, как и не было особого любопытства. Свой дар он воспринимал, как что-то естественное.
Ким уже учился в десятом классе, как однажды после школы он, как обычно, поехал к отцу. Того дома не оказалось – видимо, задерживался на работе, потому дверь открыла Валя.
Приветливо улыбнувшись, она отошла на пару шагов, чтоб пропустить парня. Тот улыбнулся, вошёл в квартиру.
– Ну привет! – жизнерадостно воскликнула она и потрепала Кима по вихрастой голове. – Как ты оброс! Давай в парикмахерскую тебя запишем?
Ким уже был выше Вали на целую голову. Худощавый и с тонкими скулами, с тёмными блестящими глазами, прячущимися под чёрной, густой шевелюрой, иногда спадающей ему на лоб, он стал производить впечатление мрачного молодого человека. Потому Валя каждый раз записывала его в парикмахерскую, чтобы «ему там открыли его умный лоб и красивые глаза», – как она выражалась. Каждый раз она легонько трепала его по вихрастой голове, и он отмахивался, стесняясь её мягких рук.
Закрывая дверь, он услышал звонкий детский смех, раздавшийся из глубины квартиры.
– О, у вас гости? Чьё дитё? – спросил он, с любопытством заглядывая в коридор.
– Какое дитё? – не поняла Валя.
В эту секунду из спальни выскочил мальчик лет пяти и тут же скрылся в кухне. Ким похолодел. За эти годы он научился безошибочно определять, кто перед ним: живой или мёртвый. Мальчик, без сомнения, был мёртвым. Призраком когда-то жившего человека.
– Показалось. Наверное, у соседей, – пробормотал Ким.
Призрак мальчика вышел из кухни и неслышно приблизился к Вале. Белобрысый, конопатый, с мертвенно – бледным лицом, он смотрел на Кима голубыми, как у Вали, глазами, грустно и почти
Тогда за ужином Ким впервые спросил у женщины, были ли у неё дети. Зная заранее ответ, он старался не глядеть на мальчика: ему почему-то казалось, что по его взгляду Валя догадается – её ребёнок здесь, рядом, пришёл за ней и терпеливо ждёт её.
Женщина вздохнула, впервые за все эти годы посмотрела на Кима тяжёлым, словно пятитонным взглядом и дрожащим голосом призналась:
–До встречи с твоим отцом сына потеряла. Утонул в ванне. Недоглядела.
Ким покосился на маленького призрака. Тот сидел на полу, скрестив ноги и, не отрываясь, смотрел на женщину. Со взрослым спокойствием, какое никогда не бывает у детей.
Через два месяца Валя умерла на работе. Внезапно для отца Кима, но не для него самого.
На похоронах и после Ким не мог смотреть на отца, потому что чувствовал себя предателем, словно это он убил мачеху. Отец постарел всего за несколько дней, осунулся, потемнел лицом. И, глядя на него, Ким задумался, а мог ли он влиять как-то на жизни людей, за которыми когда-то пришли призраки? Мог ли он спасти Валю, зная, что её ждёт? Ведь не просто же так, он, Ким, видит этих предвестников смерти? Первые неуютные подозрения о своей возможной миссии на земле коснулись его души, обдав холодом. Но слово «миссия» звучало для него слишком патетически. И он даже рассмеялся, когда это слово пришло ему в голову. Он вообще не верил в то, что человек приходит на землю с определённой задачей или группой задач, однако, после смерти Вали почувствовал, что что-то грядёт. Что-то неумолимо приближается к нему, к его жизни. Что-то тяжёлое, тёмное и неприятное.
Но во всей этой трагедии ужаснее всего для Кима было то, как его родная мать отозвалась о ней. Глядя на сына с этим огоньком в глазах, который бывает только у людей, люто ненавидящих кого-то, она сварливо сказала:
– Это он Валю довёл. Конечно, он. Этот алкоголик, он же не человек вовсе. Я тебе говорю ещё раз – прекрати с ним общаться, с этой нелюдью.
Сказала нервно – звонко, неприятно брызжа слюной. Сказала со злым удовольствием, что вот, мол, она-то знает, кто виноват в смерти Вали. И Киму снова было жалко мать. Но жалость эта теперь граничила с отвращением.
Пить отец стал по-чёрному. И как стал пить, так мать ещё злораднее стала повторять: – «А я говори-ила! Говорила, что он алкаш конченный! А ты всё – папа, папа, бегал за ним, как собака неприкаянная! Вот чем он тебе отплатил! Твой папа!».
Ким слушал всегда спиной молча, снисходительно, с жалостливым отвращением не понимая, да и не желая понять причин этих приступов ненависти. Но иногда он оборачивался на мать с изумлением, потому что в какую-то секунду этого чёрного словесного потока, ему казалось, что она начинает шипеть. Ким смотрел на неё с любопытством и невольно ждал того, что вот-вот покажется раздвоенный язык и хищно сощурятся зрачки в глазах матери и она, наконец, явит ему свой настоящий вид. Он бы не удивился.
Мать все больше и больше дурнела характером. Что с ней происходило, когда она оставалась наедине с собой? Какие мысли роились в её голове, какие призраки прошлого преследовали её? Ким не задавался этими вопросами, мучимый совестью, он думал об отце, о Вале.
И мать словно читала мысли сына. Чувствовала его предательство по отношению к себе. Нарочито громко она ставила тарелку с супом на стол, не смущаясь тем, что бульон всякий раз расплёскивался. Затем сердилась на этот расплёсканный бульон, хватала тряпку, быстрыми движениями возила ею по столу, вздыхала, швыряла эту тряпку в раковину, почти хрипела от злости, сдерживая внутри своего бледного, тонкого горла и чахлой груди беспричинный гнев.