Нагант

Елизаров Михаил Юрьевич

Но до чего же не умела танцевать Кулакова! Она в такт музыке приподнимала-опускала юбку, что обеспечивало ей парочку неказистых поклонников. Первый, коротышка с кирпичным лицом, приседал, как под обстрелом. Второй, долговязый, весь в черном, запрокидывал голову, натягивая кожу на огромном кадыке. С такого кадыка можно бросаться в пропасть – я так подумал, а после схватил Кулакову за вязаный рукав и поволок.

– Куда? – Раскрасневшаяся, она упиралась.

– В гардероб. Мы идем домой.

– Не пойду, – сказала кислая, как айва, Кулакова.

– Пусть

не идет! – вмешались поклонники, а Кулакова гоняла по всей длине рта декадентский мундштук.

Я заискивающе поторопил Кулакову за бедро. Рыхлая мозоль оставила на чулке зацепку.

– Спасибо. Это последние, – язвительно поблагодарила Кулакова.

Поклонники, подыхая от смеха, недвусмысленно показали горячие и гладкие, как утюги, ладошки.

Пробился Агафеев: «А вот насчет ладошек уже подлость! Не церемонься!»

– Оставьте нас наедине, будьте так любезны, – сказал я официальным тоном.

На ступенях Кулакова шаркала и поскальзывалась. Охранник у выхода зачарованно клацал туда-сюда засовом и так изнуренно щурился, что зарделась моя красавица.

– Он чудо! Совсем еще ребенок, – почти серебристо засмеялась на улице Кулакова. – Ты не сердишься, что я поцеловала его на прощанье?

Из тумана выступил окрашенный в арестантскую полоску Святомощенский собор.

– Сколько раз просил?! Где обещанные вязальные спицы? Это была не моя идея, ты сама предложила: если кто глаз положил, то вместо танцев – с замужним достоинством в ридикюль и с клубка на палец наматывать!

Я губил ногами невидимых тараканов.

– Ходишь тяжело, как памятник, – подметила Кулакова.

Я втайне улыбнулся, я всегда делал так, чтоб она подмечала…

Кулакова, как дура, пялилась на свои некрашеные, в облачках, ногти.

– Да, да, знаю, что мучаю, что взбалмошная, ужасная женщина…

«Ох, она себя и любит». Я завистливо прикусил губу.

– Но я хочу летать! – Она взмахнула подолом. – А ты подрезаешь мне крылья!

«Бабские штучки», – шепнул Агафеев.

– Твое место в казарме! – Я пребольно ущипнул Кулакову за венку на запястье.

Точно опрокинули полные ведра, разлились длинные тени, подступили к ногам.

Я поцеловал Кулакову в мочку, а сантиметром выше сказал:

– Доигралась, дрянь, дала повод думать, что я для тебя – пустое место! Как прикажешь выкручиваться? – И заспешили от греха подальше.

Тени не отставали.

Кулакова разочарованно задыхалась.

– Мой мальчик струсил, мой мужчина, мой защитник, – смаковала она всю бабью горечь, а я только кривился:

– Прекрасно знаешь, что я могу с ними в два счета, но не хочу…

«Горжусь! – безутешный, рыдал Агафеев. – Горжусь тобой и скорблю!»

У Кулаковой от стыда горели щеки.

– Хорошо, что не жена… А если б жена?!

– Ты мне больше чем жена, ты – моя правая рука… Давай здесь свернем. Кажется, проходной двор, – предположил я и ошибся. Нас окружал тупик из глухих, без окон, стен.

Субъективный взгляд

долой! Ни к чему он. Критиковать все хороши! Приближались коренастый и долговязый. Кулакова притихла, сморщилась, сделавшись из дебелой гуляй-девицы, эдакой ресторанной отрады, заплаканным носовым платочком. Коренастый окунул палец в слякоть и провел мокрый перпендикуляр на беленьком моем отложном воротничке.

– Раз! – всхлипнул его товарищ. Негодяй облизал палец, коснулся моих губ и задребезжал умиленно, по-стариковски: – Яблонька… Маленькая…

– Два! Теперь я! – Долговязый бросил дрочить, запахнулся и подступал с вытянутыми руками.

«Что же вы молчите, Агафеев? Подвели под монастырь и молчите?!»

Раздались трескучие выстрелы. Парни повалились, как сорвавшиеся с бельевой веревки рубахи.

– Все нормально, Кулакова, с меня причитается, но тебя посадят! – Я, обессиленный и влажный, съехал по стене на корточки, выронив пистолет.

Метались в небе электрические сполохи, шумело в далекой листве, из ниоткуда, отовсюду ответила тысячеликая Кулакова:

– Кто стрелял, того и посадят!

Всюду за мной хвостиком, ни на минуту не оставляет, по казарме скучает, но – ни на шаг. Я балетно переступил через бездыханные тела и поплелся домой, предвкушая ночь в объятиях Кулаковой.

– Если меня завтра арестуют, ты хоть ждать будешь?

Она, лукаво:

– Нет, не буду, – головой качает. Увидела, что я осунулся, прямо почернел – бросилась на шею, зацеловала. – Дурачок, за тобой пойду, как жена декабриста!

Впрочем, я и не сомневался. Все-таки моя правая рука.

Позор

После того как все октябрята дали торжественную клятву никогда в жизни не дотрагиваться до чьих-либо половых органов, кроме будущего супруга, и подписались кровью, я запятнал честь семьи, жирно кончив сквозь штанишки.

Родители то бледнели, то краснели, мама едва не теряла сознание.

Директор размахивал протоколом педсовета.

– Вы только посмотрите, во что превратился восхитительный, терпкий клитор Наргыз Ибрагимовны!

– Хурма, а не клитор, – убийственно заметил папа.

Директор саркастически улыбнулся.

– Во всяком случае, мне совершенно ясно, откуда растут ноги.

Двусмысленность взбесила. Папа вытащил блокнот и записал под мамину диктовку: «Откуда растут ноги».

Директор стушевался, но, опытный работник, он не кичился должностью, а, наоборот, принижал свой образ, что помогало ему выглядеть реалистично.

– Поверьте мне, тотальному банкроту, неудачнику и пассивному педерасту, – это не любовь. Проходит время, грезы сталкиваются с повседневностью, и что мы слышим? Постное чавканье половых губ. «А где же неистовство страсти, рожденное воображением?!» – с болью задает себе вопрос разочарованный школьник. Так мельчают любовные переживания, глядишь – и холодны глаза, и аромат свежего пота уже не доставляет наслажденья…