Наледь
Шрифт:
Часа через три Яромир был уж хорош. Двудомный в буфете так и не появился, видимо, махал своей лопатой в ином месте или попросту дежурил подле станционного колокола. Но это пришлось к лучшему. На виду у Морфея Ипатьевича надираться можжевеловкой вышло бы неловко. Басурманин же был свой парень, или стал казаться таковым после граммов примерно двухсот, принятых господином сторожем под скудную закуску в виде бутербродов с «одесской полукопченой».
Когда солнечный диск подошел к своему зениту, а запасы можжевеловки — к естественному своему концу, Яромир засобирался восвояси. Решительно отклонив предложение Басурманина перейти сей же час на горькую,
— Постой, багатур, не ходи в одиночку, — остановил его озабоченный оклик Басурманина, — провожу немного, пешком, — предложил Мурза так, словно у дверей буфетной его поджидал горячий скакун, от чьих услуг он великодушно отказывался.
Басурманин исправно довел господина сторожа до площади. Если передать словами более верными — дотащил на себе. Усадил у плетня «жалоб и предложений», после чего настоятельно попытался откланяться:
— Ты сиди, покамест. Трезвей. Вон и Николашка-«тикай-отседова» за тобой присмотрит. — Мурза показал пальцем в сторону молоковоза, привычно обосновавшегося в углу площади. — Мне к обществу пора, на станцию. Иначе неудобно — я сегодня плачу.
— Где мы? — вяло цепляясь за декоративную завалинку, спросил плохо себя сознававший Яромир.
— Я же говорю — на площади Канцурова, — педантично-наставительно ответил ему Басурманин, без малейшего даже раздражения на чужую пьяную бестолковость.
— А кто такой Канцуров? Кто он такой, я тебя спрашиваю? — В господине стороже внезапно проснулась беспричинная хмельная агрессивность. — Отчего площадь его имени? Что я, хуже, что ли? В мою честь, поди ты, общедоступного сортира не назовут!
— Ну, будет, будет, багатур. Не буянь. — Басурманин успокаивающе похлопал господина сторожа по плечу, отчего тот сразу же завалился неловким боком на плетень. Посыпались горшки с портянками. — Канцуров хороший человек был. Святой. Может, один такой на белом свете, чтобы во всем праведной жизни.
С Яромира как рукой сняло хмельное помутнение. Словно и не пил он прежде никакой можжевеловки, а только что очнулся ото сна на морозном, проясняющем заблудшее разумение воздухе.
— Как ты сказал? Праведной жизни и святой? Ах, милый ты мой Басурманин! — Господин сторож в порыве прекрасного благодарственного чувства кинулся на шею Мурзе, обслюнявил бритые сизые его щеки поцелуями.
— Экие, брат багатур, у тебя настроения. Разные — то баламутить вздумаешь, а то — обниматься, — отбивался от него Мурза, впрочем, беззлобно.
Наконец Басурманину удалось стряхнуть с себя любвеобильного в эти минуты господина сторожа, однако спокойствия на площади оттого больше не стало. Яромир, оторвавшись от объятий с недоумевающим портным, выбежал, как уж смог на не вполне окрепших ногах, прямо в центр пустой площади. И запрыгал козлом на том самом месте, где вчера еще лежал беспамятным «приблудный» Гервасий и где во всяком порядочном городе полагалось быть памятнику.
— Вот оно! Вот оно! Нашел! — Яромир продолжал свои загогулистые прыжки и юродивые кривлянья, пока его не отловил водитель Николай, жалостливый к любым человеческим слабостям на алкогольной почве.
Яромир снова был водворен
— На, испей. Холодное — не простудись смотри, — протянул Николай свою банку, предварительно проткнув лед не слишком чистым корявым пальцем.
— Ништо! — успокоил его Яромир. От души хлебнул молока, получил удовольствие. Обжигающе холодная жидкость влилась внутрь него словно свежая донорская кровь. — Не откажи в услуге, братец? Проводи в одно место? Ноги держат плохо, зато голова ясная. Так я буду головой, а ты — моими ногами.
Николай оживился, услышав прошение о помощи, полез проворно в задний карман за папиросами, извлек располовиненную пачку «Астры», закурил сам, предложил Яромиру:
— Бери, не тушуйся, табачок конкретный… Ба, да ты ж некурящий, уж я и позабыл. — Николай убрал поспешно лишнюю «Астру» обратно в карман. — Ничего, я и на ходу могу потянуть. Говори, куда идти-то? Я с охотой, не то совсем засиделся в тоске.
— Здесь недалеко. С визитом по соседству. — Яромир махнул небрежно рукой в направлении муниципального особняка. — Хочу мэра нашего проведать, как здоровьишко, то да се? Заодно узнаю кое-что и кое о ком.
— Неужто и меня к начальству представишь? Не одет я сегодня. Знал бы наперед, ватник на полушубок овчинный сменил. — Водитель Николай в досаде оглядел себя с головы до ног, попытался, слюнявя палец, затереть известковое пятно на джинсовых брюках. Но лишь напрасно развез еще больше прежнего. — Пожалуй, в коридорчике тебя обожду али в прихожей, буде найдется где.
— Чего там в коридорчике! Вместе пойдем. — Яромира осенила незваная очередная идея, показавшаяся ему превосходной: — Ты, братец, мне и после понадобишься. Коли измаялся в тоске совсем, так подсоби и завтрашним днем. А для этого надо тебе быть в курсе дня сегодняшнего.
К Волгодонскому они вошли вместе. Яромир представительским образом впереди, водитель Николай тихой мышью семенил за его спиной: неловко ему было в святая святых государственной власти чужого и загадочного города, но еще хуже случится, коли господин сторож закачается, а провожатый его не успеет вовремя подхватить. Злополучный ватник Николай давно уж снял долой, покинул в нижнем вестибюле прямо на подоконнике, все равно никто на этакую рвань не позарится, да и не было в гулком и пустом здании муниципалитета ни единой посторонней души.
Ахмет Меркулович квартировал в угловом помещении второго этажа, с короткой его стороны от мраморной лестницы, напротив персонального рабочего кабинета. В личные апартаменты градоначальника Яромиру прежде не случалось захаживать: Волгодонский его не приглашал, а господину сторожу и в шальные мысли не приходило напрашиваться. Теперь, в предвкушении, ожидал он увидеть невесть чего — то ли палаты барские, то ли шатер восточного владыки, или, чем черт не шутит, обстановку модерново-инопланетную. Обуздав собственное воображение, Яромир постучал, уверенно и звонко, в черную крашеную дверь. Без вывески и без глазка. Услышал слабосильное на выдохе и протяжное «Во-ойдите!», после чего провернул скрипнувшую с натугой литую бронзовую ручку, вступил внутрь жилого казенного помещения. Водитель Николай, не без застенчивой робости, протиснулся следом за ним.