Наледь
Шрифт:
Ветер, отбушевавший за ночь, теперь дул ровно, мягко и гнал с моря лохматые тяжелые облака. Они текли навалом, точно овечье стадо, сбивались у прибрежных островерхих сопок. И волны, нагулявшиеся за ночь, шли так же спокойно и лениво: были они крупные, гладкие, а на мягких округлых гребнях тускло и ровно блестели, точно слюдяные. Все в море было солидно, невозмутимо, свежо, как на душе хорошо поработавшего, а потом отдохнувшего человека.
Кроме суетливых чаек Воронов заприметил несколько стаек припоздавшей чернети; но утки, еще издали завидя катер, кучно поднимались, мельтешили над гребнями и западали в волны. Маленькие пегие нырки
Воронов оглядывал всю эту благодать, вдыхал свежий арбузный запах моря и радовался безотчетно широко, всем существом. Ему приятно было сознавать, что наконец-то он вернется на "большую землю" и заживет жизнью женатого человека. Пора уже, пора. Тридцать пятый пошел...
"Все будет хорошо", - твердил он про себя. На Камчатке кочевал по мелким стройкам, а ей - проектировщику - на них делать было нечего. В Тихой Гавани другое дело - здесь строится целый город. В совнархозе ему сказали, что строительство крупное, многоотраслевое, что его посылают пока на участок, но многие участки в недалеком будущем превратятся в отдельные строительства.
– Так что готовьтесь на большее, - сказал ему начальник управления совнархоза.
– Стаж у вас приличный. К тому же вы не только производственник, но и проектировщик в прошлом. Для нас это ценно...
Воронов из расспросов успел узнать, что начальник строительства в Тихой Гавани человек опытный, в годах, и оттого, видать, спокойный. Про главного инженера Синельникова говорили разное: одни уверяли, что это инженер с большим размахом и что из него выйдет крупный руководитель, другие отмалчивались, пожимая плечами, или отвечали ничего не значащей фразой: "Поезжайте, сами увидите..."
Тихая Гавань показалась совершенно неожиданно. На траверсе выступающего далеко в море скалистого мыса катер дал гудок - тягучий звук сирены был густой, дребезжащий, словно придавленный низко ползущими серыми облаками. Катер поравнялся с навесной скалой и юрко свернул за нее, как пешеход за угол дома. Затем он обошел огромный камень, отдаленно похожий на силуэт корабля, и оказался в гранитных воротах обширной бухты, по лесистым берегам которой были редко разбросаны аккуратные белые домики, дощатые бараки и строящиеся корпуса с черными глазницами пустых оконных проемов. Из отсеков на палубу вывалила шумная толпа; покрикивая, расталкивая людей, вдоль борта пробегали матросы. Среди пассажиров Воронов вскоре отыскал новых знакомых.
– Подходим!
– весело приветствовал его Михаил.
– Держитесь с нами. Мы вас живо передадим в руки самому начальнику.
– А где ваши вещички?
– спрашивал Семен.
– А вот, - Воронов указал на фибровый чемодан, стоявший возле борта.
– Богато живете, - сказал Михаил, и Воронов заметил, как бросила Катя в сторону Забродина быстрый и сердитый взгляд.
"С характером девочка..." - подумал он.
Катер подходил к единственному в этой обширной бухте причалу, заваленному грудами кирпича, железобетонных плит, стальных балок и ферм. Возле причала тесно, в два ряда, стояли черные неуклюжие баржи с низкими грязными бортами. К одной из этих барж пришвартовался катер; бросили дощатые сходни, и народ повалил на берег.
2
Воронов поселился на время, до получения квартиры, у Михаила Забродина, того самого парня с
Эта Нахаловка разместилась, вопреки всем и всяческим генпланам, поближе к бухте, на жирной пойменной земле вдоль таежной речки Пасмурки. Нахаловку еще называли поселком "индусов"; разумеется, не в честь выходцев из далекой Индии, а оттого, что осели там индивидуальные застройщики.
Откуда они? Из каких концов света? Неведомо. Они приехали без договоров, без путевок, и в то время когда на месте будущих городских улиц еще бились на ветру рыжие полотнища палаток, здесь, в Нахаловке, уже светились солнечной желтизной новенькие стены добротно срубленных домов, а на выгоне паслись на приколах коровы, сушились рыбацкие сети. И с рассветной зорькой раздавалось на всю округу заполошное пенье петухов.
– Когда же вы успели все это построить, отец?
– спросил Воронов Ивана Спиридоновича, оглядывая уютный, перегороженный на три части дом Забродиных.
– И перегородки, и сени, и веранда!
– Э, милый! Долго ли умеючи сотворить, - говорил старший Забродин, накрывая на стол по случаю гостя.
– Я сам и плотник, и штукатур. Михаиле иногда помогал!
Тронутый густой проседью, но еще по-молодому синеглазый и рыжеусый, он говорил с чуть заметной иронией:
– Приехал я еще в прошлом годе к сыну. И вот ведут меня в палатку. Сунули топчан: "Располагайся, отец!" Да что я, цыган, что ли? Прости меня господи. Среди лесу да среди камня и жить в палатке! Ну, нет. Пошел в контору, выписал бруса, гвоздей и всякой иной мелочи. Да и ссуду дают каждому. Только стройся. Я и управился без малого за три месяца со своим домом. А на миру можно и быстрее отстроиться. Так что ж это у вас за мода такая заведена на стройках? Заводы всякие строят - и камня и бруса завались. А люди, это строители, стало быть, живут в палатках годами. Срам!
Воронов смущенно кашлянул в кулак.
– Ты ничего не понимаешь, отец, - отозвался из кухни Михаил.
– Все это - временные трудности.
– Какие там временные!
– возразил Иван Спиридонович.
– У нас вон уж третий год в палатках живут. А на другое место переедут - опять палатки. Так и жизнь вся пройдет. А ведь она у меня не временная.
На столе между тем появлялись тарелки с картошкой, с огурцами, с копченой скумбрией. И все это было нарезано крупными кусками, как режут только мужики.
Широкий в кости, сутуловатый и крепкий, весь свилистый, как осокорь, Иван Спиридонович ходил мягкой медвежьей походкой, и голос его, глухой и хрипловатый, звучал мягко, без укора:
– Ну, я понимаю, дом каменный со всякими удобствами не враз построишь. А деревянный-то сколотить для самих себя нешто долго? Так нет, живут в палатках, по-цыгански. Что за корысть? Не понимаю.
Пол-литра водки он разлил по стаканам. Получилось почти по полному.
– Ну, с приездом вас!
– чокнулся он с Вороновым, потом с Михаилом и сказал, как бы оправдываясь: - Я меньше ста пятидесяти не принимаю, не то изжога мучает. От малой дозы, должно быть. Значит, начальником над Михаилом будете?
– Иван Спиридонович наклонялся к Воронову и весело подмигивал ему.
– Хоть бы вы помогли оженить его. Тут девка одна есть добрая... И прыткая, что коза.