Напасть
Шрифт:
Брови шахбану, недавно искусно подправленные косметичкой, нахмурились, напоминая скрещенные клинки.
– Почему же, господин визирь?
– иронически спросила шахбану, и этот тон всполошил визиря пуще нахмуренных бровей.
– Как-никак, ... мы с вами... я ведь... без пяти минут шесть шахзаде...
Губы шахбану тронула улыбка.
– А-а... Я-то запамятовала...
"Так я тебе и поверил..." - подумал визирь.
Она продолжала:
– Оповести срочно градоначальника Мовлану Газвини, - мол, здесь у нас никаких таких переговоров о примирении не будет.
– Но
Шахбану повеселела.
– Да? Ну так пусть они сойдутся и сцепятся... Песий клык да хрюшкин бок... Гальку с речки в дичь без осечки...
– Рассмеявшись, добавила: Между нами говоря, я хоть и не жалую тюрок, а пословицы у них хлёсткие. А?.. Верно говорю? Пока ишачонок отца не увидит, возомнит себя ханским сыном... Зарвались они... Будь шамлинцы, будь устаджлинцы, туркманы или текели... Ни к одному из тюркских эмиров не лежит душа моя... У всех, кажется, одно на уме - дорваться до власти, до казны... Так ведь оно и есть. Друг другу глотку грызут. Стоит кому-то на шаг обогнать другого рвут и мечут. Этот грешит на того, тот - на этого. Поди, разберись, кто прав. По сути, никто.
Последние фразы шахбану произнесла про себя. Ее откровенность с Мирзой Салманом тоже имела свои пределы.
Мирза Салман же думал: "Вроде сама не тюркских кровей... Вот и ладно... Нам, фарсам, Аллах ниспослал тебя такую..."
– Мирза, как говорится, байки телку выдадут волку... Пора. Ступай встречать-привечать гостей.
Мирза Салман встал, поклонился и направляясь к дверям, осторожно спросил:
– Простите... А будет ли участвовать в разговоре сам шахиншах?
Брови-клинки скрестились.
– Что за вопрос, визирь? Как может шахиншах не участвовать в разговоре со сватами? Последнее слово - за ним.
"Пронеси, Аллах!" - подумал визирь и поспешил ретироваться.
Прием был пышный.
В тронный зал, возле престола было поставлено сиденье, зачехленное атласом с золотым шитьем. Пониже на ковре были разложены обшитые бархатом подушечки для визирей и советников. По левую руку от шаха уселись шамлинцы и устаджлинцы, по правую - приготовили места для туркман. Вскоре явились и они во главе с Деде-Будагом. Все гости сидели на коленях.
Представители обеих племен (чуть было не написала "партий", прости, читатель!), сражавшиеся в битвах под единым стягом, но закосневшие в междоусобной ревности и гордыне, всматриваясь в друг друга, не понимали толком причину столь неожиданного приглашения к венценосцу в столь несовместимом сообществе и составе.
Занавеска перед резной дверью была раздвинута слугами, и явился шахиншах Мохаммед Худабенда в торжественном облачении. Гости встали с мест и изъявили почтение в меру своего усердия и положения - кто опустился ниц и приложил уста к стопам шаха, кто, положа руку на сердце, поклонился в пояс.
Следом показалась шахбану, прикрывшая лицо тонким шелковым нигабом. Медленно прошествовав за шахом, дождалась, пока он займет место на престоле и лишь затем опустилась на сиденье, обшитое атласом.
Обвела взором гостей, все еще застывших в поклоне. Что-то шепнула шаху и тот, щуря подслеповатые глаза, сказал:
– Садитесь, господа, садитесь! Честь вам и место!
"Вот это он сказал
Меджлис безмолвствовал.
Шах обратил взоры к Мирзе Салману, который все еще стоял на ногах.
– Мирза, вели подать эмирам чай, а кто пожелает - кофе и кальян.
Повеление исполнили. Подали и сладости. "Про сладости-то я забыла сказать, - подумала шахбану.
– Хотя какие там сладости получат1... Впрочем, пусть тешатся надеждой. Сладость отравой тебе обернется, Деде-Будаг... Уйдешь не солоно хлебавши! Еще и освистают вас...
– мстительно радовалась шахбану.
– Вам, видите ли, не по нутру пришлось, что я казнила Мурад-хана убийцу отца моего... Как, по-вашему, я должна была поступить? Смириться? Простить? Кровь отчую, безвинно пролитую? Не-ет... Во веки веков... Гнев не остынет в сердце моем. Глаза бы вас не видели! А теперь вздумали подластиться, подмазаться, дочерью своей ублажить сына моего и набиться в родственнички шаху?.. Не-ет! Не-ет! Весь век буду мстить за отца. И вы, и шамлинцы - одного поля ягоды. И их видеть не могу. Так грызитесь, передеритесь, сукины сыны! Избавьте нас от себя!.."
Она снова что-то подсказала шаху, которому Аллах взамен ущербного зрения дал отменный слух.
– Господа любезные! Я пригласил вас сюда по поводу воспитания благонравия и благочестия у детей наших... В особенности это касается девушек. До меня доходят разговоры, что иные из наших девиц не проявляют послушания родительским наказам... Более того, встречаясь с молодыми людьми под предлогом охоты или прогулки на природе, таковые подают дурной пример неискушенным сверстницам...
Некоторые из присутствующих знали понаслышке об ашурной истории шахзаде и дочери туркманского эмира. Они поняли, в чей огород камушек. Несведущие всполошились: "Упаси, Аллах. Что-то стряслось?" Шамлинцы и устаджлинцы, заранее посвященные визирем в подоплеку собрания, злорадствовали: "Поделом тебе, туркманская собака..."
У бедного Деде-Будага сердце захолонуло...
Шах продолжал:
– Разумеется, не пристало девушке без позволения родителей выезжать на охоту, красоваться на миру, на пиру, а уж тем паче совершать поступки, роняющие ее честь... пытаться вскружить голову молодому человеку, чья родословная известна всей стране...
Шах говорил как по писанному...
Намек был довольно прозрачный. Стрела метила в Деде-Будага. Это стало ясно всем, в том числе и именитым туркманам, присутствующим здесь. Деде-Будаг побелел лицом.
– С вашего позволения, мой шах...
– Какое еще позволение!
– грубо осадила его шахбану.
– Неужели неясно? И зачем только ты носишь папаху?
– Как вы можете...
– Деде-Будага душила смертная обида.
Шамлинцыи устаджлинцы стали подобострастно подпевать шахбану.
– Не перечь шахской воле!
Сам шах хранил молчание. Он уже был бессилен обуздать разбушевавшиеся страсти.
– Так он еще посмел к шаху явиться...
– И не один, а с целой оравой...