Напасть
Шрифт:
Мехти-Улия заранее знала, какие слова скажет сыну.
– Сынок мой, что ты ластишься к матери, как дитя?.. Машаллах, ты уже взрослый мужчина, богатырь... силен, как лев, храбр, как волк... И стрелок - хоть куда, и десница крута, как поднимешь ты меч - так и головы с плеч... Удалая краса, супостатом - гроза... Скольких добрых коней загонял-доконал? Скольких нежных косуль на шампур нанизал? Скольких славных красунь сна-покоя лишал?..
– Ах, мать... ты прямо как плакальщицы... запела...
– Типун тебе на язык! Причем тут плакальщицы?.. Упаси Аллах!
–
– Откуда такое взбрело тебе на ум? Я-то на радостях, а ты...
Сын расхохотался и, запрокинув голову, лукаво взглянул на мать, теребя обозначившиеся усики.
– На радостях, говоришь? Кого-то присмотрела для меня?
– Ох... лишь бы тебе приглянулась и по сердцу пришлась... А невестушек - хоть отбавляй. Мало ли красавиц среди нашей родни, в нашей столице. Кого ни покажи пальцем, кому ни кинь с крыши яблочко, - с готовностью выдадут за тебя. А будут артачиться - шкуру сдеру, уломаю.
– И все-таки... уточни...
– Что именно?
– Кому же, какому роду-племени ты бы отдала предпочтение?
– Мало ли знатных, достойных, именитых семей. Взять хотя бы Мазандаран.
Шахзаде расхохотался.
– Или ты взяла на прицел какую-нибудь из внучатых племянниц?
Рассмеялась и мать.
– Да нет же! Все они повыходили замуж. Разве ж дали бы засидеться?! Одна другой краше. На руках бы таких носить. Все на подбор - зернышки гранатовые сладкие.
Сын посерьезнел.
– Мать, а ты видела дочь румийца Деде Будага?
– Этого... суннита, что ли?
Гамза Мирза пропустил слово "суннит" мимо ушей, ластясь к матери:
– Да... зовут ее Эсьма. Вот сноха, о которой ты могла бы только мечтать. Из тех, кто, пока муж проснется, уже на ногах, пока муж коня оседлает - уже в седле, пока врага настигнет - она уже ему голову снесет... Подстать тебе...
– Упаси Аллах... Эсьма... Это же отравительница имама Гасана...
– Да что ты, мать! Опомнись! То было сотни лет тому назад. Эта же вчерашнее дитя...
– Имя дается неспроста. Каково имя - таков и нрав.
– Но, мать... Ее имя в самом святом Коране.
– Что? Не может быть! Имя отравительницы внука пророка? В Коране?
– Эх, мать. Когда писался Коран, даже деда нашей Эсьмы не было на свете. Но это имя действительно запечатлено в священном писании...
Матери было невдомек, что сын все это присочиняет, чтобы лишить ее неубедительного и смехотворного довода, исходящего из кастовых и религиозных пристрастий.
– Кто тебя этому научил? Уж не твой ли чалмоносный грамотей?
– Да, и этому...
– Хочешь стать святошей-всезнайкой? Оставь это моллам. Ты готовься стать правителем, радетелем и защитникам отечества.
Шахзаде знал, что его мать при случае не прочь прикинуться истово верующей, а когда приспичит - может и пройтись по адресу молл. Так или иначе, сейчас нашла коса на камень, и ему надо было отстоять свою любовь, заступиться за Эсьму. Но как матери объяснить, что для него - она единственная на свете,
– Она... очаровала... околдовала мое сердце.
– Вот-вот. Околдовала. Наша вера не признает никаких колдуний, ворожей. По Корану, это богопротивное занятие.
– Опять ты с больной головы на здоровую валишь. Знаю, что Коран осуждает колдовство. Но здесь не то. Господь сподобил ее красоты бесподобной... А красота упоминается не однажды и в Коране. Не веришь мне, загляни в суру "Смоковница". "Мы сотворили человека лучшим сложением"1.
– А как же наше расхождение в толках веры? Ведь они сунниты! Согласится ли с этим твой отец, правитель державы? А дух твоего прадеда, посвятившего всю жизнь утверждению шиитских устоев? Не оскорбится ли?
– О, мать моя... Аллах сказал: "Лехмике-лехми". То есть, плоть от плоти нашей. Ну, пусть они сунниты, но ведь поклоняются же одному Аллаху и пророку его! И чтят тот же Коран. И следуют путем, указанным пророком, когда шиитов и в помине не было. Пусть сунниты. Язык у нас един, вера едина, кровь едина, и враг один и тот же. Они вместе с нами защищают от врагов земли нашего великого отечества, объединенные дедом моим, вместе с нами кровь проливают, праведную кровь... Так пойми и ради любви твоей ко мне благослови Эсьму...
– Я не думаю, что твой отец даст согласие на этот брак.
– Если захочешь - ты склонишь его к согласию.
– Но ты не осознаешь одного...
– Чего же?
– Того, что этот... окаянный Деде Будаг - румиец! Он всучивает тебе свою дочь, чтоб пролезть в шахский дом. Какого черта суннитам подвизаться в шиитском дворце, в шиитском очаге!
– Нет, мать! Я не верю, чтобы столь достойный эмир отдавал свою дочь как мзду!..
В его голосе было столько обиды, что у шахбану, при всей неприязни к "будущей снохе", на миг дрогнуло сердце. "Кабы она не была сунниткой... Ну, хоть бы дочерью какого-нибудь захудалого эмира-гызылбаша! Но..."
– Послушай, - снова ощетинилась шахбану.
– Что ты так заступаешься за своего Деде-Будага? О суннитах печёшься? Или вздумал посадить их нам на шею? Как твой дядя Исмаил, павший жертвой распрей между шиитами и суннитами. Хочешь обратить в ничто кровь, пролитую во имя утверждения шиитов? Этого никто тебе не простит. Да и не позволит!
– Почувствовать, что хватила через край, шахбану убавила тон: - Сын мой, задумайся над моими словами, услышь их сердцем.. Пусть в нем не останется места для... чужачки... Какую хочешь красавицу сосватаю тебе, только не суннитку. Это несбыточная блажь! Не навлекай на себя беду. И верь мне, я пожила на свете, знаю, что к чему. Знаю, что не только шиитские служители, гызылбашские эмиры, но и сами суннитские духовники воспротивятся этому. Друзья отвернутся, а недруги позлорадствуют... Кровинка моя! Ведь не чужая я тебе, лелеяла под сердцем своим, вскормила молоком своим, растила, нежила, все надежды связала с тобой, наследником престола! Я же тебе худого не пожелаю! И не допущу. Перейму печали твои! Не руби ветвь, на которой сидишь!