Наполеон
Шрифт:
Дама в черном платье ожидала императора. Это была Гортензия, дочь Жозефины. Император нежно ее обнял и упрекнул в том, что она искала расположения Людовика XVIII и царя Александра. Она склонилась перед ним в слезах, но Наполеон не был слишком строг. Он простил дочь покойной супруги.
Император перешел в свою гостиную, где началась его встреча с высшими сановниками империи. Они были в приподнятом настроении, выражая радость и восторг, и император не сдерживал своих чувств. В полночь он удалился в свои апартаменты.
Несколькими днями ранее монархи и министры европейских стран обнародовали совместную декларацию, которая уже начала распространяться во Франции. По инициативе Талейрана был принят документ, не оставлявший
«Великие державы, подписавшие Парижский договор и собравшиеся на конгресс в Вене, узнав о побеге Наполеона Бонапарта и его вооруженном вторжении во Францию, из соображений собственного достоинства и в интересах общественного порядка торжественно заявляют о чувствах, которые вызвало у них это событие.
Нарушив договор, согласно которому он должен пребывать на острове Эльба, Бонапарт лишил себя единственно законного титула, с которым было связано его существование. Появившись во Франции с намерением сеять смуту и беспорядки, он сам лишил себя защиты со стороны законов и показал всей Вселенной, что заключить с ним перемирие или мир невозможно.
Вследствие этого великие державы заявляют, что Наполеон Бонапарт поставил себя вне гражданских и общественных отношений и как враг мирового порядка подверг себя преследованию и наказанию» {185} .
В декларации было сказано о возможности немедленного вмешательства во внутренние дела Франции, если «эта последняя безумная, преступная и беспомощная попытка» {186} увенчается успехом. Заявление было подписано представителями Австрии, Великобритании, Испании, Португалии, Пруссии, России, Швеции и самой Франции.
Попытка увенчалась успехом, и угроза должна быть немедленно приведена в исполнение. Это значит, что скоро коалиция мобилизует миллион солдат с единственной целью лишить трона «врага мирового порядка», не считаясь с пролитой кровью.
Императору предстояло обеспечить внутренний мир и сделать все возможное для сохранения мира внешнего. Поскольку последняя задача была практически неразрешимой, то Наполеон должен был расколоть силы коалиции и отстоять независимость Франции в борьбе с многочисленными врагами.
Имел ли император какую-либо альтернативу? В памятном разговоре с Флери де Шабулоном на острове Эльба, после которого было принято решение о возвращении во Францию, Наполеон задавал собеседнику вопросы о формах правления. Император спросил Флери о возможности восстановления республики и получил отрицательный ответ («Об этом никто и не думает» {187} ). Далее было упомянуто регентство, но в итоге Наполеон решил вернуться к власти в прежнем качестве. Лионские декреты были возвратом к монархическому режиму империи, и республика более не упоминалась.
В прошлом он создавал и королевства, и республики. Наполеон — творец конституций и кодексов — привык рассматривать все возможные планы, и его вопрос о республике еще раз говорит о том, насколько основательно он подходил к любому делу. Французская революция была неразрывно связана именно с республиканской формой правления, что отражало дух новейшей эпохи. Республиканская партия была сильна, и император об этом знал. Старая монархия пала в 1792 году и была восстановлена 22 года спустя. Вожди победившей коалиции далеко не сразу приняли решение о реставрации Бурбонов, а царь Александр потряс роялистов вопросом о республике. Незадолго до падения Парижа он говорил посланцу Талейрана барону де Витролю: «Может быть, разумно организованная республика больше соответствовала бы духу французской нации? Не могли же идеи свободы, давно зародившиеся в вашей стране, исчезнуть, не оставив следа?» {188} Однако обстоятельства требовали незамедлительного решения, и Людовик XVIII был в спешке посажен на трон Франции. Он не продержался и года и вынужден был бежать. Немногие французы готовы были стоять за дело Бурбонов, а солдаты с легкостью
Наполеон заперся в своем кабинете и приступил к консультациям по формированию нового правительства. Он решал сложнейшую задачу и хотел добиться правильного соотношения политических партий: министрами империи должны были стать наиболее достойные представители республиканского, либерального и бонапартистского течений.
Император ценил свои кадры и редко менял сотрудников. В 1815 году он сделал ставку на опыт и преданность, но принял спорные и неожиданные решения: Фуше был возвращен на пост министра полиции, а маршал Даву поставлен во главе военного министерства. Герцог Бассано был вновь назначен на пост государственного секретаря, а Коленкур — министра иностранных дел.
Наполеон столкнулся с трудностями при формировании кабинета: ему пришлось уговаривать кандидатов и даже принуждать некоторых из них к сотрудничеству. Потенциальные министры предвидели новые потрясения и не хотели участвовать в деле, у которого было мало шансов на успех. Наполеон был разочарован и уязвлен их несговорчивостью и отказами.
Заволновалась Вандея, и император был вынужден принять срочные меры: он поручил Фуше вести переговоры с вождями восставших, а генерал Ламарк должен был победить мятежников на поле боя. Ламарк действовал успешно, но Вандея продолжала отвлекать часть армии. Утверждение имперского режима на юге страны также потребовало времени и сил.
В Париж съехались члены семьи Бонапартов — братья Жозеф, Люсьен, Жером и мать императора. Для Наполеона было очень важно, что к нему после долгих лет семейного конфликта присоединился Люсьен.
Император обдумывал свою политическую стратегию, но явно затягивал с выбором. «По какому пути он идет? — вопрошал Коленкур. — Он и сам этого не знает» {189} .
Бывший сенатор Понтекулан обратил внимание на перемены во внешнем облике императора: он растолстел, его жесты медлительны, походка стала тяжелой.
Во дворце Тюильри был восстановлен императорский этикет с камергерами, мессами, публичными аудиенциями. Внешне все было похоже на двор времен могущества империи, но людей стало меньше и их поведение изменилось. Улыбка императора теперь не вызывала живого отклика, и его воздействие на людей не было столь мощным, как прежде. Он чувствовал безразличие придворных и все более тяготился огромными залами Тюильри, где теперь не было ни обольстительной креолки, ни разлученной с ним австриячки, ни любимого сына.