Напролом

Фрэнсис Дик

— Возможно… — неуверенно сказала Холли.

— Лучше делать все возможное, чем вообще ничего не предпринимать, — сказал я. — Любая пуля может попасть в цель, если ты не знаешь, где находится мишень.

— Как поэтично! — ехидно заметила Холли. — Ладно, попробуем.

— А как там с адвокатом? — спросил я.

— Бобби сказал, что сегодня найдет кого-нибудь получше. И не из местных, а в какой-нибудь лондонской конторе. Повлиятельнее.

— Может быть, кто-то из его владельцев знает подходящего адвоката, — сказал я. — А если нет, я попробую спросить кого-нибудь из тех, на чьих

лошадях я езжу.

— Классно.

— Знаешь что? — сказал я.

— Что?

— Может быть, Мейнард был не так уж и не прав. Это наезд не только на Бобби, но и на него.

— Да, пожалуй, — медленно ответила Холли. — Когда мы увидели сегодняшний ком грязи, Бобби сказал то же самое.

— Я бы, пожалуй, поручился, что некоторое количество номеров «Знамени» с первой, второй и третьей статьями попадут на стол к ответственному за государственные награды на Даунинг-стрит. Собственно, именно поэтому Мейнард вчера и был так зол. Если Мейнарда действительно должны были представить к рыцарскому титулу, то «Частная жизнь» вполне могла положить конец его амбициям, по крайней мере, в этом году.

— С чего ты взял? Всего несколько слов в какой-то газетенке?

— А никогда не знаешь, с чего начнется. Эти господа из комиссии государственных наград вообще чрезвычайно чувствительны. Возможно, именно сейчас они шлют ультрасекретные письма какому-нибудь мистеру Бобкинсу, чтобы спросить, примет ли он медаль, если ему ее предложат. Как раз сейчас они составляют список тех, кого должны наградить к Новому году. И весь вопрос в том, включила бы ты на месте ответственного за награды в этот список Мейнарда или нет.

— Но мы же не знаем, происходит ли что-то такое на самом деле или нет.

— Конечно, не знаем.

— Может быть, «Знамя» просто проявляет свою злобную, низменную и разрушительную натуру.

— Возможно, — сказал я.

— Ты же знаешь, какими мерзкими могут быть газеты, если они того захотят. А «Знамя», похоже, всегда ведет себя мерзко. Это его стиль.

— Хм, — сказал я. — Да, может быть, ты и права.

— Но ты думаешь иначе?

— Н-ну… Понимаешь, было бы проще, если бы в этих нападках был хоть какой-то смысл. Например, помешать Мейнарду получить титул. Но зачем кому-то нужно ему помешать, и как они узнали… один черт ведает.

— Через наш телефон они об этом узнать не могли, — уверенно сказала Холли. — Может, они просто все это придумали?

— Все остальное в этих статьях основано на том, что действительно произошло или было сказано, — заметил я. — Они берут истину и искажают ее. Как ты думаешь, может быть, мне стоит написать ответственному за награды и спросить, есть ли Мейнард в списках кандидатов?

— Да, в самом деле, это было бы смешно.

— Как бы то ни было, — сказал я. — А что Бобби узнал в телефонной компании?

— Они сказали, что проверят. Сказали, что прослушивание телефонных переговоров является незаконным. Мы просили прислать кого-нибудь проверить, нет ли у нас «жучков», но они пока никого не прислали. Сказали, что проверят наш коммутатор.

— Коммутатор? Я и не знал, что переговоры можно прослушивать через коммутатор.

— Вот видишь, оказывается, можно.

— А «жучков»

у вас действительно нет?

— Мы им сказали, что ничего не нашли, а они ответили, что мы, возможно, просто не там искали.

— Ну, по крайней мере, они обратили внимание.

— Они сказали, очень многие думают, что их прослушивают, когда их никто не прослушивает. Но все-таки обещали посмотреть.

— Надеюсь, они сдержат слово.

— Да.

— Я тебе позвоню вечером, когда вернусь из Девона, — сказал я. — Ну а если не вернусь… позвоню, когда смогу.

— Ладно, — сказала Холли. — Ты там осторожнее.

— Конечно! — машинально пообещал я, хотя оба мы знали, что это невозможно. Если жокей-стиплер будет слишком осторожен, призовых мест ему не видать. Бывают дни, когда ты даже домой добраться не можешь. Я был настолько суеверен, что никогда не назначал встреч на те дни, когда у меня были скачки, и, как и большинство жокеев, принимал приглашения с оговоркой «если смогу» и «если удастся».

До Эксетера в Девоншире было два часа езды. Все это время я больше думают о Бобби, Холли и Мейнарде, чем о предстоящих скачках. Ни одна из пяти лошадей, на которых мне предстояло ехать сегодня, не была такой строптивой, как Норт-Фейс, и я работал с ними достаточно часто, чтобы знать наизусть их мелкие уловки и на что они способны. Все, что от меня требовалось, — это помочь им проявить свои лучшие качества.

Эксетерский ипподром в Девоне расположен на краю Хельденских болот, огромной голой равнины, открытой ветрам, дующим из Ла-Манша в Атлантику. Сам ипподром, почти две мили в поперечнике, лежит зеленой извивающейся лентой посреди моря вереска и кустарников. Его дальние пустынные извивы — самое уединенное место для конных состязаний, какое только можно себе представить.

Этот ипподром не пользуется популярностью у завсегдатаев Аскота. Он расположен «на краю земли», зрителей на нем обычно бывает мало. И все же этот ипподром — один из моих любимых. Он хорошо спланирован, тщательно ухожен, там приветливые служащие и вообще народ приятный.

Принцесса любила приезжать туда, потому что ее знакомые арендовали там одну из немногих частных лож. У них был дом в Девоне, на побережье, и они постоянно приглашали ее в гости после состязаний.

Она приехала на ипподром после завтрака, к началу первой скачки, в меховой шубке, сдержанно-возбужденная, и пришла в паддок в сопровождении своих знакомых. Знакомых было трое: семейная пара, пригласившая принцессу, и девушка. Принцесса представила нас.

— Кит… мистер Инскум… миссис Инскум…

Мы пожали друг другу руки.

— А это — моя племянница. Вы знакомы? Ее зовут Даниэль.

Мы не были знакомы. Я пожал руку ее племяннице.

— Даниэль де Бреску, — представилась племянница. — Привет. Как дела?

Несмотря на ее французское имя, ее речь сразу выдавала в ней американку.

Я оглядел короткую белую шерстяную куртку, черные брюки, широкую цветастую ситцевую повязку, удерживавшую густые черные волосы. Мне ответили холодным оценивающим взглядом. Она не спешила выносить суждение. Во взгляде читался легкий интерес. И все это было прикрыто ослепительной, но ничего не значащей улыбкой.