Напролом
Шрифт:
Но синяки не в счет. Врачи никогда не запрещают жокеям участвовать в скачках из-за синяков. Тем более, когда синяки совсем свежие, их не видно. Я доказал доктору, что у меня сгибается все, чему положено сгибаться, и не сгибается ничего, что сгибаться не должно, и меня сочли пригодным к дальнейшему участию в скачках.
В дверь постучали. Одна из двух добровольных помощниц отправилась посмотреть, кто там, вернулась несколько озадаченная и сообщила мне, что меня спрашивает женщина, которая называет себя принцессой.
— Да,
— Это что, правда? — недоверчиво спросила девушка.
— Что она принцесса? Да. Вы часто бываете на скачках?
— Сегодня в первый раз.
— Она три раза была лучшим владельцем за прошлые шесть сезонов. Любимица публики.
Девушка улыбнулась.
— Просто голова идет кругом!
Я вышел и увидел, что любимица публики весьма озабочена. Увидев меня, она очень обрадовалась. У нее не было в обычае приходить в травмпункт справляться о моем здоровье, и сейчас она, конечно, тревожилась не о моем состоянии, а о том, смогу ли я отвезти ее племянницу на работу.
Племянница тоже была здесь. Она обрадовалась и посмотрела на часы. Я сказал, что только переоденусь и буду готов, и принцесса поцеловала племянницу, похлопала меня по руке и ушла, сказав: «До завтра». Мы должны были увидеться в Ньюбери.
Я переоделся. Племянница ждала меня у весовой. Я повел ее к своей машине. Она не находила себе места от волнения. Впрочем, волнение ее несколько поутихло, когда она увидела, что у меня «мерседес». Но она тотчас вновь забеспокоилась, увидев, как я поморщился, садясь в машину.
— С вами все в порядке? Вы не можете потерять сознание или что-нибудь в этом духе?
— Да нет, вряд ли.
Я завел мотор и выбрался с забитой машинами стоянки. Одновременно с нами со стоянки выезжало еще несколько машин, но не так много, чтобы забить выезд на дорогу. Доедем без помех — разве что случится что-нибудь непредвиденное.
— Я думала, вас затопчут насмерть, — сказала племянница без особых эмоций. — Как человеку удается выжить в таком столпотворении?
— Везет, — коротко ответил я.
— Тетя явно вздохнула с облегчением, когда вы встали.
Я хмыкнул в знак согласия.
— Я тоже.
— Зачем вы этим занимаетесь? — спросила она.
— Скачками?
— Угу.
— Нравится.
— Нравится, когда вас топчут копытами?
— Нет. Это бывает не так часто.
Мы съехали с верескового холма и спокойно двинулись по дороге, которая в летнее время вечно бывает забита машинами отпускников. Но сегодня на дороге не было ни перегруженных фургонов, ни остановившихся на обочине машин с детишками, которых укачало, ни несчастных жертв кораблекрушения, мрачно ожидающих прибытия помощи. В ноябре девонширские дороги были пустынными и свободными и без помех вели нас к
— Нет, скажите честно, — настаивала она, — зачем вы занимаетесь этим?
Я посмотрел на нее и увидел в ее лице интерес, вполне уместный для работника прессы. Еще я увидел большие серые глаза, тонкий прямой нос и решительно сжатые губы. «Красивая, породистая, ухоженная», — подумал я.
Репортеры уже сто раз задавали мне этот вопрос, и я дал стандартный ответ:
— Я занимаюсь этим потому, что родился для этого. Я вырос в конюшне. Я не помню времен, когда не умел ездить верхом. И я не помню времен, когда не хотел быть жокеем.
Она слушала, склонив голову набок и глядя мне в глаза.
— По-моему, мне раньше никогда не приходилось встречаться с жокеями, — задумчиво произнесла она. — В Америке вообще скачки с препятствиями распространены меньше, чем в Англии.
— Да, пожалуй, — сказал я. — В Англии скачек с препятствиями, пожалуй, даже больше, чем гладких. Во всяком случае, не меньше, это точно.
— Так все же, зачем вы этим занимаетесь?
— Я же вам ответил.
— Ага, — сказала она и отвернулась, глядя на проносящиеся мимо поля.
Я дал волю фантазии. Я подумал, что для меня скачки — все равно что для кого-то другого — игра на скрипке. Я тоже извлекаю мелодию из сочетания тренированных мускулов и интуиции. Я стал жокеем потому, что общение с лошадью заполняет мою душу совершенным ритмом и высоким восторгом объединения с конем; но разве этакую чушь можно сказать вслух?
— Когда я верхом, — сказал я, — я чувствую, что по-настоящему живу.
Она снова обернулась ко мне и чуть заметно улыбнулась.
— Тетя говорит, что вы умеете читать их мысли.
— Это умеет любой, кто близко общается с лошадьми.
— Но некоторые делают это лучше других?
— На самом деле не знаю.
Она кивнула.
— Да, это похоже на правду. Тетя говорит, что вы и мысли людей тоже читать умеете.
Я коротко взглянул на нее.
— Похоже, ваша тетя вам много чего наговорила.
— Моя тетя, — пояснила она ровным тоном, — видимо, хотела, чтобы я поняла, что если я поеду с вами, со мной не случится ничего дурного.
— Великий боже!
— И я вижу, что она была права.
— Хм.
Я подумал, что если с Даниэль де Бреску случится что-то дурное по моей вине, для меня это будет самый верный способ потерять работу. Хотя, возможно, в других обстоятельствах и при ее согласии я бы не отказался… Она была стройной и длинноногой, двигалась со сдержанной грацией и смотрела на мир ясными глазами. И если я находил блеск и запах ее волос и кожи свежим и приятным, что ж, это всего лишь превращало путешествие из нудной обязанности в удовольствие.