Напролом

Фрэнсис Дик

Роза пожала плечами.

— Порылся в досье, в архивах. Мы делаем то же самое, когда готовим интервью или какой-то репортаж.

— Он неплохо потрудился.

— Видимо, рассчитывал, что ему неплохо заплатят.

— Хм, — сказал я. — Если Мейнард уже тогда добивался титула, он был готов заплатить любые деньги. Они могли бы стрясти с него куда больше, если бы знали.

Эта мысль очень понравилась Розе.

— То-то небось они сейчас локти кусают!

— А где вы взяли эту кассету? — с любопытством спросил

я.

— Можно сказать, что у самого режиссера. Он был мне очень обязан за одну услугу. Я ему сказала, что пишу разгромную статью об Аллардеке, и попросила еще раз показать интервью, по возможности — полную версию, и он любезно предоставил мне эту возможность. Я, разумеется, не сказала ему, что знаю о его маленьких хитростях…

— А нельзя ли мне получить копию? — медленно спросил я.

Роза смерила меня холодным взглядом. Я только теперь заметил, что веки у нее накрашены темно-фиолетовыми тенями, контрастировавшими с ее бледно-голубыми глазами.

— А что вы будете с ней делать? — спросила Роза.

— Еще не знаю.

— На нее распространяются авторские права, — сказала она.

— Угу…

— Мне не следует давать ее вам.

— Я знаю.

Она наклонилась над магнитофоном и нажала кнопку выброса. Большая черная кассета мягко и бесшумно выскользнула ей в руку. Роза сунула ее в коробку и протянула мне, звеня золотыми цепочками.

— Возьмите эту. Это копия. Я ее сама списала. Оригинал никогда не покидал стен телестудии — у них там большие строгости с такими вещами, — но я довольно шустрая. Они меня оставили одну в монтажной, и в углу была стопка чистых кассет. Это была их большая ошибка!

Я взял кассету с большим белым ярлыком, на котором было написано: «Не брать!»

— И запомните, дружище: если вас заметут, у меня будут большие неприятности. Понятно?

— Понятно, — сказал я. — Вам ее вернуть?

— Я вообще не понимаю, почему я вам доверилась! — жалобно сказала она. — Чертов жокей! Если она мне понадобится, я ее у вас попрошу. Спрячьте ее получше. И, ради всего святого, не оставляйте ее на виду! Да, кстати: на обычном видике она не пойдет. Это профессиональная пленка в три четверти дюйма, она дает большую резкость. Вам нужен магнитофон, который берет такую пленку.

— А что вы сами собирались делать с этой кассетой? — спросил я.

— Стереть, — решительно ответила она. — Вчера утром я ее взяла и несколько раз прокрутила, чтобы убедиться, что в моей статье не повторяются фразы из этого интервью. Я вовсе не хочу, чтобы меня привлекли за клевету. Потом я написала статью, сегодня я была занята… но если бы вы приехали завтра, пленка была бы уже стерта.

— Повезло, — сказал я.

— Повезло. Что вам еще? Досье? На кассете было больше, но Билл сказал показать вам досье, значит, надо вам их показать.

— Билл?

— Билл Вонли. Мы вместе работали в молодости. Билл начинал с самых

низов, старый лорд его заставил. Я тоже. Трудно называть лордом человека, с которым вы делились окурками, когда работали по ночам.

«Они были любовниками, — подумал я. — Это чувствуется по ее голосу».

— Он говорит, у меня язык, как у гадюки, — сказала она без всякой обиды. — Он ведь и вам это говорил?

Я кивнул.

— Как у гремучей змеи.

Она улыбнулась.

— Ничего, когда он ведет себя как напыщенный дурак, я ему об этом тоже сообщаю.

Она встала, вся рыжевато-коричневая и звенящая цепочками, как скульптура-мобиль на ветру.

Мы вышли из комнаты с телевизором, прошли по коридору, несколько раз свернули и оказались в: помещении, похожем на библиотеку, с полками до потолка. Но на полках стояли не книги, а самые разнообразные папки. Охранял все это хозяйство суровый молодой человек в очках. Он записал нас в тетрадь, заглянул в каталог и направил нас к нужной секции.

Досье на Мейнарда Аллардека и впрямь оказалось куда менее содержательным, чем кассета.

Здесь были разные фотографии Мейнарда, блестящие черно-белые снимки, сделанные в основном на ипподромах, где, по-видимому, он был более доступен.

Здесь были три фотографии, теперь уже довольно старые, где он заводил своего замечательного коня Метавейна в конюшню после победы в скачках на приз «Две тысячи гиней», «Гудвудская миля» и «Скачка чемпионов». Даты и обстоятельства были написаны на полосках прозрачной бумаги, приклеенных на обратной стороне снимков.

Еще там были две пачки газетных вырезок, одна из «Глашатая», другая из прочих газет, в основном из «Финансовых времен» и «Спортивной жизни».

Критических статей среди них, похоже, не было. До нападения «Знамени» все газеты отзывались о нем сдержанно-благожелательно. «Мейнард, представитель одной из старейших династий, имеющих отношение к конному спорту…» «Мейнард, гордый владелец…» «Мейнард, член Жокей-клуба…» «Мейнард, проницательный деловой человек…» «Мейнард, видный филантроп…» «Мейнард великий и замечательный…» Временами также встречались положительные эпитеты вроде «отважный», «милосердный», «дальновидный» и «ответственный». Короче, идеальный общественный деятель.

— Просто тошнота берет, — сказала Роза.

— Угу, — сказал я. — А не могли бы вы спросить своего приятеля режиссера, почему он вдруг избрал своей мишенью именно Мейнарда?

— Могла бы. А зачем?

— Кто-то решил подпортить Мейнарду карьеру. Эта телевизионная атака не сработала благодаря коррупции. Зато нападки «Знамени» сработали как нельзя лучше. Вы и сами неплохо этому поспособствовали. Так кто же надоумил «Знамя» и не надоумил ли этот кто-то и того режиссера?

— Беру свое мнение обратно, — сказала Роза. — Среди жокеев попадаются очень толковые ребята.