Наркомент
Шрифт:
Штурм чужой крепости завершился полной победой. Оставалось лишь загнать «Сааб» в гараж, занести в дом продукты и подготовиться к новой, куда более сложной и рискованной операции.
Чем и как она завершится, знал только тот, кто устроил мне бесконечные испытания последних дней. И это был кто угодно, только не всевышний. Чего-чего, а признаков божественного предначертания во всей этой истории не прослеживалось.
4
– Не жарко, – пожаловалась Верка, едва освоившись в нашем временном пристанище.
– Включи камин, придвинь поближе матрац и грейся, – посоветовал я. – Перекуси, если есть желание. Или поспи.
– Ты
– Представь себе, что это наркотический притон, – желчно сказал я. – И сразу почувствуешь себя как рыба в воде.
– Лучше я представлю, что это – твой дом, в котором ты в одиночестве проведешь остаток своей жизни. На этом самом матраце у камина. Но меня рядом уже не будет, не надейся.
– Не могу поверить в такое счастье. – Я криво улыбнулся.
– Могу прямо сейчас исчезнуть, если я лишняя.
– Забыла наш уговор? Ты помогаешь мне, потом я помогаю вам. Вот тогда мы с тобой и попрощаемся.
Странное дело, но мне почудилось, что по Веркиному лицу пробежала тень разочарования.
– Ты так и не сказал, в чем будет заключаться моя помощь, – капризно напомнила она, приложившись к баночке тоника.
– Пока что достаточно просто не мешать мне, – сказал я, прихватил такую же жестянку и отправился с нею наверх. – И лампу не зажигай, – бросил я напоследок. – В потемках хорошо думается о вечном.
Вечер уже плавно переходил в ночь, когда я расположился подле окна на третьем этаже, откуда лучше всего просматривались соседские владения. Окно нависало прямо над кирпичной стеной, увитой колючей проволокой, и находилось достаточно высоко, чтобы из него можно было любоваться частью геворкянского двора с отдаленными пристройками. Окна напротив были забраны глухими ставнями, которые, как я догадывался, нельзя было прошибить и пулей. С одной стороны, такая мера предосторожности была мне на руку – никто из воинства Геворкяна не догадывался об установленной за ними слежке. С другой стороны, я бы не возражал, если бы прямо передо мной в освещенном окне появился знакомый коренастый силуэт. Уж у меня поднялась бы рука всадить в него пулю, и не одну! Слишком много мне пришлось испытать по вине этого невысокого бородатого человека с замашками средневекового князька. И не мне одному. Когда умирают подобные типы, радующихся всегда больше, чем плачущих.
Плиты геворкянского двора были заботливо очищены от снега, наверное, чтобы было удобнее шастать туда-сюда двум мордастым псам, породу которых определить мне не удалось. В ярком свете прожектора, освещающего территорию, они казались двумя безмолвными тенями, сопровождающими каждого, кто выходил наружу.
Худенькая чернявая девочка, с трудом волочащая здоровенный бак с пищевыми отходами, не вызвала у четвероногих стражей никакого интереса. Они явно не привыкли выпрашивать объедки. А судя по величине бака, численность геворкянской челяди не слишком поубавилась после потери двух бойцов.
Псы оживились, когда во дворе возник первый знакомый мне персонаж – носатый Арам с нашлепкой лейкопластыря на правом ухе. Сопровождаемый собаками, он сходил к кирпичному сарайчику, какое-то время провел внутри, а появился снова с видом заправского фокусника, держа в каждой руке по белому кролику. Прихваченные за уши, они оставались смирными лишь до тех пор, пока псы не встретили их звонким лаем, захлебываясь от нетерпения.
Произнеся какие-то заклинания, Арам присел, распрямился и подбросил в воздух двух зверьков одновременно, следя за их беспомощными кувырканиями с завороженным видом мальчика, запускающего в небо голубей. Полет был коротким и неумелым. Первый кролик даже не успел коснуться земли, как его тщедушное тельце было перехвачено
Когда представление закончилось и двор опустел, я заметил, что все это время сжимал кулаки так неистово, что на ладонях остались следы от ногтей. Но пока что это было единственное проявление гнева, которое я мог себе позволить. Несмотря на то, что вражеская территория никем конкретно не охранялась, по ней то и дело кто-нибудь шастал, не говоря уже о двух зубастых церберах. И я не был Бэтменом, которому любую стену перемахнуть – раз плюнуть. Дождаться появления Геворкяна во дворе и разрядить в него обойму? С такого расстояния из пистолета я попал бы разве что в дом, а не в его владельца…
Все прикидки оборачивались против меня самого. То я чучелом повисал на колючей проволоке, пытаясь преодолеть ограду, то мою задницу рвали собачьи зубы, то на шум выбегали молодцы с помповиками наперевес и с радостным гоготом всаживали в меня заряд за зарядом. Никудышняя получалась стратегия, невеселая. Вся надежда оставалась на подсадную утку по имени Верка, которую я и прихватил для такого случая. Хотя, честно говоря, после истории на дороге мне не очень хотелось впутывать ее в свои дела. Она, может быть, и не испытала никакой психической травмы, но у меня до сих пор на душе было гадко, словно это я заставил ее склонить голову к ногам ликующего мародера.
Прежде чем кликнуть Верку, я еще ненадолго задержался у окна, захваченный новой драматической сценкой, разыгравшейся на моих глазах. В отворившиеся ворота въехала иномарка, привезшая пассажиров не только в салоне, но и в багажнике. Тип, извлеченный оттуда, плохо стоял на ногах, тем более, что двое парней то и дело награждали его зуботычинами, несмотря на то, что его физиономия и без того была расквашена. Псы азартно скакали рядом, норовя цапнуть пленника, но их пока что отгоняли – наверное, время кормежки еще не наступило.
А я смотрел сверху на эту картину и представлял себе, каково было Светке, когда ее выгрузили на этом самом месте. Кричала ли она, звала на помощь? Или молчала, онемев от ужаса? А потом, когда эти ублюдки перешли от слов к делу, как она вытерпела все издевательства и муки, которые выпали на ее долю?
Двор опустел, даже неразлучные псы скрылись с глаз долой, а я все смотрел туда и думал, как случилось так, что насильникам и душегубам в моей стране стало житься вольготнее, чем законопослушным гражданам? И почему скрываться от правосудия должен я, не отнявший ничьей жизни, а не это людоедское племя, выставляющее свои хищные клыки напоказ? Так больше не могло продолжаться. Жажда мести, восстановление справедливости – это были слишком громкие слова, чтобы ими можно было доходчиво объяснить цель моего приезда в Новотроицк. Просто мне хотелось, чтобы хотя бы одним душегубом на земле стало меньше, потому что тогда и для меня образовалось бы больше свободного пространства. Для меня, для моего ребенка, для дерева, которого я еще не посадил, для дома, который хотелось бы построить честным трудом. А если даже такое маленькое счастье стало в нашем мире невозможным, то и цепляться за него казалось делом ненужным и бесполезным.