Наркомэр
Шрифт:
Михалыч помнил еще один адрес, который произнес впопыхах Бутылочкин. Казалось, он не запомнил его, однако нет, запомнил. Он даже помнил и другие слова: «Живет в теткином доме на окраине города, а работает в железнодорожной кассе… Все ждет своего героя…»
Любки дома не оказалось. Она могла быть и на работе, и в магазине, и еще где-нибудь. В кассах круглосуточная работа. Он поймал себя на мысли, что стоит как пень посреди улицы. Совершенно позабыл, что такое конспирация. Какой же ты после этого специальный агент! Впал в столбняк и ни с места…
Он
Однако не проехал он и двух остановок, как взгляд его выхватил в пестром ряду бегущих витрин слово «Кассы». Он вышел на остановке и пошел в обратном направлении. Действительно, это оказались кассы по предварительной продаже билетов на все виды транспорта, кроме речного.
Михалыч пробежал вдоль оконцев, но не признал Любки. Не было ее среди кассиров. Да и кассиров самих было всего три. Михалыч вернулся к первой кассе и, продвинувшись сквозь толпу к окошечку, прочитал фамилию кассира на ее груди. Не та оказалась тетка. Она сразу не понравилась Михалычу. По возрасту не подходила. Вторая подходила, но имела другую фамилию. В третьем окне сидела та самая, с фамилией, именем и отчеством. Все совпадало. Однако она совершенно не была похожа на Любку-сопливку. И рот у нее был маленький, и губы слегка словно припухшие, и нос вовсе не курносый, а прямой.
Полковник занял очередь и, пока она двигалась, на клочке бумаги написал: «Здравствуйте, Любовь Григорьевна! Нам нужно поговорить, если вы тот самый человек, который жил в селе Нагорная Дубровка. Может быть, я ошибаюсь, но если у вас действительно брат Николай (Бутылочкин), в таком случае у нас есть о чем поговорить». И подписал послание, как это несколько раз делал в далеком прошлом, — Кожемякин. Коротко и сердито, хотя и довольно сухо. Он не мог по-другому. И подал записку с рук на руки.
Белокурая леди вскочила из-за стола. На лице играл румянец.
— Толька! Ты? Кожемяка…
И вновь села, ухватив щеки ладонями.
— У меня через полчаса окончание, — она показала пальцем вверх, на расписание. — Можешь подождать?
Конечно. Он мог.
Однако она думала, что Кожемяка может опять взять и просто так уйти, по-английски, даже не простившись. Тот еще тип. Но полковник никуда не спешил. Конечно, он будет ждать, потому он кивает и смотрит в глаза, так что жуть берет… Бородищу отрастил, кучерявую. Она бы все равно его признала, даже с бородой. Она его помнила. И знала. Потому что только от его касаний впервые в жизни, будучи девчонкой, испытала неописуемый оргазм. Чувство оказалось такой страшной силы, что Любка упала на Городище в траву и валялась, дрожа всем телом.
Потом это неоднократно повторялось, а еще позже вдруг прекратилось, потому что Кожемяка вскоре закончил школу и уехал на учебу. На этом закончился весь
Конечно, Любка пыталась найти ему замену, но ничего из этого не получилось. Чего-то ей все время не хватало. Может, запаха его тела? Твердокаменные руки других парней ласкали ее, вызывая лишь недоумение. И она прекратила поиск, постепенно забыв ощущение, забыв, что в действительности она так и осталась никем не тронутой. А позже у нее даже строгость какая-то возникла на лице.
— Смотри, Любка, ударит в голову, — учила покойная тетка. — Хоть бы ты ребенка родила.
— От кого я рожу? Совсем ты, нянька, со свету меня сживаешь. Видишь ведь: работаю и ничего со мной не происходит…
Зато сейчас — то же самое. Значит, ничего не забыто. Едва услышала этот голос — и вот оно, чувство. Ведь не зря же она Кожемяку любила и теперь еще любит. Он мало изменился.
Смена закончилась, и Любка вышла к нему из боковой двери. Она светилась от счастья. Как обычно, когда они с ней встречались в то лето. Михалыч приезжал утром и вечером того же дня уезжал на теплоходе в поселок. Дом был продан, и ночевать ему было негде. Угловатая девчонка-подросток внушала ему лишь чувство опасности. Она хотела его, но он отказывал. Если б он знал, какая буря страстей в ее груди! Он не знал. Он сомневался в ней.
Любовь Григорьевна шагала рядом, с левой стороны, держа Михалыча под локоть. Чем не супружеская пара. Наверное, встречные так и думают.
Они вошли в дом и закрыли за собой двери. Где тот угловатый подросток? Михалыч был поражен. Люба совершенно не была похожа на своего брата. Вот что делают с человеком женские гормоны.
— Между прочим, — сказала она, — я ведь тебя ждала. И, между прочим, дождалась. Я всегда чувствовала, что ты где-то рядом.
Люба поставила на плиту чайник.
— Наверно, хочешь есть…
Он пожал плечами.
— Ну, иди, обними меня…
И, не дожидаясь, пока Кожемяка решится, первой подошла и положила ему руки на плечи. И поцеловала в губы.
Через минуту они уже лежали в постели, готовые слиться, однако она чуть сдерживала его.
— И между прочим, там еще никого не было. Так что я не знаю, как у нас это получится. Надеюсь, у тебя больше опыта? — уколола она.
Он слабо слушал и с трудом вошел в нее. Она не почувствовала боли, потому что сильное чувство вдруг с головой захлестнуло ее.
— Ты мой… Я никому тебя не отдам… Ты будешь ко мне приходить?
Кожемякин слабо кивал.
…В речном порту послушно ждал пассажира водяной таксист… На плите устал кипеть чайник…
Михалыч так и не смог рассказать сестре о гибели брата — потом разве что. Когда-нибудь. Но только не сейчас.
Он сел в постели.
— Ты куда? Не уходи… Вдруг ты снова меня обманешь.
— Нет, Любушка, на этот раз нет. Но мне действительно пора. Человек на берегу ждет… И Резидент будет переживать.