Наш Декамерон
Шрифт:
– Понял. Ну и снимайте…
– Ха-ха-ха!
– саркастически заливается мой друг.
– А не дают!
– Кто… не дает?
– Как - кто? Вы! Вы! Вы!!
– Первый раз слышу… Хотя… если положа руку на сердце: по-моему, это не принесет ни нам материального успеха, ни вам славы. Но если такой художник, как вы, мечтает… Да ради Бога! Мы слишком вас ценим, чтобы не дать вам возможность осуществить… Значит, сколько лет мечтаете?
– спрашивает он с усмешкой.
– Двадцать… - растерянно отвечает Отвратительный.
– Надо же! Какое постоянство! Снимайте, снимайте, дорогой.
– Так что же… решено?
Мой бедный друг в странной панике.– По-моему, вы
– Лицо насмешливо глядит на режиссера.Наступает страшная тишина.
– Да-да, нужна восхитительная молодая красавица, - продолжает лицо, ехиднейше улыбаясь.
Он определенно мне нравится. Мой друг совсем побледнел.– Ну да ладно, такие вещи с ходу не решаются. Ах, какая нужна молодая красавица!
Следует знакомая церемония страстных рукопожатий, и Тургенев вновь безуспешно пытается утащить в гроб руководящего товарища.
А потом мы сидим с Отвратительным в пустом павильоне.– Распретили… Распретили!
– усмехаюсь я.
– Видишь, как замечательно. Ты рад?
– Да они сейчас все разрешают!
– Бедный Д.!
– продолжаю я.
– Всего-то не дожил… Распретили… Ты думаешь, это… надолго?
– Что же делать?.. Двадцать лет не разрешали. Она за это время стала старая. Не могу же я ей этого сказать!
– Да, - говорю я, - не можешь.
– Только я тебя попрошу…
– Да, да, я понял… Никому об этом предложении! И главное, нельзя отказаться, это теперь будет просто смешно!
Он провожает меня через декорации. В опустевшем рыцарском зале уже нет балетных девушек. В полутьме в готических креслах сидят друг против друга сморщенная старуха и усатый старик. Старик читает вслух Пастернака.
Отвратительный усмехнулся:– Она играла Натали Гончарову в двадцатом году в знаменитом фильме Пудовкина, а он в пятидесятых играл Сталина. Здорово похож, а?
Гляжу, действительно: старый Сталин упоенно читает Пастернака старухе Гончаровой.
– Но что же делать?
– продолжает стонать мой друг.
– Не могу я, не могу отказаться! Мне больше этого никогда не предложат!.. Проклятый день…
– Приходи сегодня на спектакль. Мы сможем увидеться. (Как всегда, в повелительном наклонении.)
– Да, хорошо бы нам увидеться сегодня. Завтра в ночь я улетаю.
– И куда же? (Как всегда, насмешливо, так что собеседник чувствует себя идиотом.)
– В Америку.
Ей все-таки приходится удивиться:– Что это за поездка?
– Туристская. Буду путешествовать…
И я засмеялся. И она почему-то тоже. Вечер.– Снимают фильм по повести Д., - начинаю я.
– Да, "Любовь"… Любовь-любовь… - Она вздыхает.
– Как же я хотела когда-то сыграть ее… после "Поезда". Но…
– Ты должен это сделать (позвонить) и объяснить ему (режиссеру)… Ты обязан убедить его… (И т. д., и т. п.) Я его ненавижу (это уже об актере - Тургеневе в гробу)… Хотя когда-то я с ним дружила (то есть спала)… Я тогда играла и Нину в "Маскараде", и Дездемону. Как он был красив, куда все подевалось?! Ну, он значительно старше меня (они одногодки, с одного курса)… И вот однажды он возненавидел меня за что-то (стала спать с другим красавцем?)… В "Отелло" он напивался и, дыша винным перегаром, наклонялся надо мной, изображая, как Отелло душит Дездемону. На самом же деле он зверски меня щекотал и сладострастно произносил свою реплику: "Черты лица спокойны". Но что я могла поделать? Если бы я пожаловалась, он задушил бы меня по правде!
Бедная, беззащитная, забитая суперзвезда! Когда ее роли (Дездемона и Нина) осмелились передать молодой актрисе и та начала играть, она грозно встала в кулисах. И когда юная дебютантка выходила на сцену, она зверски щипала ее за задницу. И молодая актриса не смела пожаловаться. Юное дарование предпочитало ходить с синей задницей, потому что знало, что такое гнев этого "беззащитного существа". Например, театральному администратору, который на гастролях осмелился поселить суперзвезду не в тот номер (а ее вечную соперницу в тот), она принесла в кровать коровье дерьмо и аккуратно разложила его под одеялом…