Наш Декамерон
Шрифт:
– Сколько, по-вашему, это будет продолжаться? Уверяю вас, недолго!
Мать молчала, но в ее глазах был опыт: если бы недолго, ты ко мне не приехала бы.
Жена вынула фотографии очень раздетых манекенщиц и не очень одетых балерин:
– Все эти пять красоток были до нее. И всех он бросил.
"Тогда что же вы волнуетесь?" - спросили старые еврей-ские глаза.– Я волнуюсь, потому что это ему вредит; об этом уже говорят, над ним смеются!
– Потом добавила совсем миролюбиво: - У вас
– Жаль, что вы узнали меня только сейчас. Знаете, какая я была красивая раньше? Был такой фотограф - он даже Сталина снимал… Так вот, он мне сказал: "Ципора…"
Мать была такая же дура, как дочь. Когда она ушла, мать позвала "толстую корову". И сразу завопила:– Я тебя задушу! Как я сейчас тебя задушу! Мамочка! (Так она звала мужа.) Держи мои руки!
Дочь слушала равнодушно. Мать так всегда кричала, с того самого раза, когда застукала ее с эстрадником из ЦПКиО. Тогда она завопила в первый раз, и дочь чуть не умерла от страха. Но с тех пор матери приходилось часто вопить - и дочь не обращала на это внимания.
Она просто вышла из комнаты. Она спустилась во двор. Он ждал ее, как всегда, в машине. Он приехал с какого-то торжественного заседания, весь в орденах. Она прижалась к его орденам, они царапали ей щеку, и она умирала от желания: она обожала славу. А мать с гордостью смотрела на нее в окно и вздыхала:– Она красавица, мамочка! Что делать, наша дочь настоящая красавица. И так похожа на меня в молодости.
После неудачи с матерью жена включила связи. Информацию добывали все его бывшие любовницы - они были "из этого мира". Через неделю она знала всю подноготную толстой дуры.
Оказалось, не так давно она мечтала стать певицей, поэтому толкалась во всех полупрофессиональных группах. Что там с ней происходило, представить было нетрудно. В это время она и переспала с каким-то джазистом из ЦПКиО. Джазист ее, естественно, бросил, а она долго караулила его у входа в парк.
О.
– так звали джазиста - был сорокалетний мужик, "типичная проститутка", как кратко охарактеризовали его по телефону.
Вечером жена подъехала к ЦПКиО, где ее ждал О. Он был в узком джинсовом костюме, обтягивающем его круглое, сытое тело.
Сначала О. понял ее неправильно: он тут же прижал ее в машине. Но жена так посмотрела на него, что О. мгновенно отпрянул. Жена напомнила ему историю с толстухой, и О. с трудом вспомнил среди бесчисленного хоровода голых тел грушевидное полное тело.
– Короче, - сказала жена, - я хочу, чтобы она полюбила вас снова и чтобы вы полюбили ее. Более того, вам придется на ней жениться. Два года вы не будете отходить от нее, и она должна любить вас, как кошка.
– Сколько на это ассигнуете?
– спросил О.
– Речь, конечно, идет не о деньгах.
– Я так и думала. К концу недели у вас будет "форд". Начинайте.
– Вот тогда и начнем.
К вечеру она была в кабинете у нашего героя.– Нужен "форд".
– Кому нужен?
– Любовнику.
– Чьему?
– засмеялся он.
– Твоей любовницы, - засмеялась она.
Он оценил эту шутку и понял всю бестактность своего во-проса. Он обрадовался возможности хоть как-то загладить свое нынешнее счастье и будущее письмецо о разводе и инстанциях.
И он тотчас включился в телефонное безумие и к вечеру выбил "форд". О. на "форде" подъехал к ее дому. Когда толстуха вышла из парадного и увидела О., коленки у нее задрожали. Она вспомнила, как часами ждала его у парка и рядом с ней его ждали какие-то офигенные девицы. О. сидел, великолепный, в роскошной машине. Он вели-чественно поманил ее, и она со всех ног бросилась к нему. Молча и мужественно - рывком - О. втянул ее в автомобиль. И умчался. В тот вечер наш герой тщетно дежурил у ее дома. На следующий день тоже. Теперь она от него убегала. Наконец состоялось объяснение.– Ты дед, - сказала она, с отвращением глядя ему в глаза.
– Тебе сто лет в обед, у тебя вон изо рта пахнет…
Наш герой заболел. Он лежал на даче, печальный и старый. Он с завистью вспоминал прекрасную смерть П. рядом с любимой. Он готовился умереть. И наверное, он умер бы, - если бы не очередной пленум в Латвии и маленькая конференция в Коста-Рике.
Но в Москву он вернулся вялый, целый день сидел дома и даже по телефону звонил как-то машинально, без прежней страсти. Жена, конечно, действовала: она его любила. Она знакомила его с какими-то манекенщицами, - но пылкости не было. Не было пылкости! В тоске он решил поехать в Ленин-град, потому что толстуха была родом из Ленинграда.
И надо же - самое смешное: в Ленинграде он познакомился с толстой некрасивой девушкой, у которой тоже была мать-еврейка и которая жила в маленькой квартире в ленинградских Черемушках, то есть черт знает как далеко. И дальше все повторилось. Началась безумная любовь! Но истеричка мама не захотела переезжать в Москву. Проклятая мать лишила его прекрасных толстых коленок: еврейская дочь, естественно, обожала еврейскую маму: она осталась с ней. Теперь у него было только одно счастье - ежедневно слушать по телефону ее голос. Он не мог жить без ее голоса. Но тре-клятая судьба: у нее не было телефона. Этот чертов дом на окраине Ленинграда готовились телефонизировать через тысячу лет.
Но для него, с его связями, поставить телефон в любой точке Земли - что другому плюнуть.
И опять - беда, очередная беда! В Ленинграде на телефонах сидела старая большевичка. И ставила она телефоны только в порядке общей очереди. "Это наш парень… это наша девка…" - все эти магические московские слова в городе-колыбели не имели никакого значения из-за проклятой старухи!
А он должен был с ней разговаривать! Он умирал без ее голоса. И он, который все мог, он, который со своими звонками и связями мог получить квартиру в Зимнем дворце, мог посадить себя вместо памятника Петру, - не мог поставить дерьмовый телефон любимой женщине! Проклятая старуха!