Наш дом стоит у моря
Шрифт:
А вот я испугался, сдрейфил. «Сейчас уши надерет и подзатыльников натолкает», — подумал я и, незаметно отбросив свой камень, попятился за Ленькину спину.
Матросу было лет двадцать, не больше. Он был среднего роста и не такой уж грозный, как это мне сразу показалось. Из-под бескозырки у него выбилась светлая прядь волос. Левый рукав бушлата заправлен в карман — безрукий был этот матрос.
— Мда-а… — протянул матрос, шагнув к нам. — Что ж это вы делаете, хлопцы?
Нам некуда было пятиться: мы ведь стояли на самом краю обрыва. И Ленька смело ответил за всех:
— Фашистов бьем.
— Та-ак, — снова
Матрос говорил спокойно, с какой-то умиротворяющей расстановочкой, и я начал понемногу выдвигаться из-за Ленькиной спины.
— Ведь это же пленные, — продолжал матрос. — А пленных, как известно, того… не бьют.
— Нет, бьют. Они били. — Ленька указал рукой вниз. — Яшу Гордиенко [1] , когда схватили, замучили. Да? А матросов связанных прикладами били? Били. И чтобы они не могли петь «Варяга», когда их вели на расстрел, фашисты им замки из проволоки сквозь губы продели. Мы видели. И еще было… Вот…
1
Яша Гордиенко — герой Одесского подполья. Замучен фашистами в 1942 году.
Ленька остановился, перевел дыхание.
— Знаю, хлопчики, было, — согласился матрос, закусив губу. — Было…
Я воспользовался молчанием:
— И еще они вешали… людей. А у Соловья, — кивнул я на Вовку, — у Соловья они батю…
Но тут Ленька пнул меня локтем в бок, и я поперхнулся.
— Я в курсе дела, хлопчики. — Матрос смущенно отер лоб, сдвинул на затылок видавшую виды бескозырку с тонким белым кантиком и продолжал: — Но то ведь — они, а то — мы. А, хлопцы?
И мне вдруг показалось, что он не допрашивает нас, а словно оправдывается перед нами, такой у него был вид. Я совсем осмелел, вышел из-за Ленькиной спины. И тут молчавший до сих пор Соловей вдруг угрюмо произнес:
— А мы их все равно будем лупить. Пока идет война. Зачем они к нам пришли?
Матрос, видно, не ожидал такого отпора и растерялся совсем. Ну конечно, растерялся. Он опять сдвинул на лоб свою бескозырку, потом предложил нам совсем уже мирным тоном:
— Присядем, хлопчики?
И, не ожидая нашего согласия, опустился на траву, расстегнул бушлат.
Мы с братом тоже сели. Один только Соловей продолжал стоять.
— Так… Значит, лупить будете? — то ли спросил, то ли подтвердил матрос.
Мы промолчали.
— Хотите, расскажу вам одну историю, хлопцы? Минуточку, вот только закурим…
Матрос вынул из кармана кисет и разложил у себя на колене квадратик бумаги.
— Одну минутку, хлопцы…
Он положил на бумагу щепотку табаку, но в это время дунул ветерок и смел табак на траву.
— Беда, — огорчился матрос, — не привык я еще. Беда… — Он усмехнулся, кивнул на свою культяпку и протянул кисет моему брату: — Ну-ка, сверни, друг.
И Ленька свернул.
Матрос глубоко затянулся толстой самокруткой и начал:
— Такая, значит, история, хлопчики. Жил да был вот на этом самом Черном море один моряк. Колей Непряхиным звали. Матросом он был. Ясно?
Мы кивнули: ясно, мол.
— Так вот, — продолжал матрос. — Ходил этот Коля Непряхин по белу свету на своем лайнере, и казалось ему, что он уже старый волк, хотя лет ему было всего-то… —
Мы привстали и вытянули шеи в сторону порта.
— Это который с белой ватерлинией? — спросил Ленька.
— Точно, — одобрительно заметил матрос. — Именно с белой ватерлинией. Посуда типа «Либерти». Что такое «либерти», знаешь?
Ленька смущенно пожал плечами: не знаю.
— «Либерти» по-английски — «свобода», — объяснил матрос Леньке и добавил: — Ты, брат, если метишь в капитаны, английский должен назубок знать. Так вот… — Матрос еще раз затянулся самокруткой, выпустил две белые струйки дыма через нос и продолжал: — Ходил, значит, этот самый Коля по свету на своем «Либертосе» и, конечно, думал капитаном стать и все такое прочее… Ясно?
— Ясно, — сказал Ленька.
— А теперь скажи мне, видел ты где-нибудь безлапого капитана? — спросил матрос у моего брата и невесело тряхнул пустым рукавом бушлата.
Ленька промолчал. Ленька не знал, что ответить.
— То-то, — укоризненно произнес матрос и глубоко затянулся. — Так что же, по-твоему, выходит, я должен их всех в расход?! — спросил он вдруг неожиданно громко, и я вздрогнул. — Ладно, в бою не жди от меня пощады, но пленных… Так что вам мой совет, хлопцы: кончайте вы эти самые обстрелы. Что, у вас других дел нет, что ли? Молчите? Ну, раз молчите, значит, договорились. — Матрос загасил о траву окурок, запахнулся в бушлат и лег на траву. — А знаете, парни, какие до войны на Хлебной гавани бычки клевали? Вот такие сурманы! — Он рубанул рукой чуть пониже колена. — Песочники. Уха из них…
Мы долго сидели на обрыве с Колей Непряхиным и домой возвратились совсем поздно.
Во дворе, когда расходились, Соловей сказал мне и Леньке, как бы читая наши мысли:
— А я завтра все равно пойду.
НАКАЗ
Мы всё же пришли на следующий день к обрыву.
И немцы, когда увидели нас, вели себя точно так же, как раньше: съежились, втянули головы. И кое-кто короткими перебежками на четвереньках начал отступать под прикрытие казармы. Я даже улыбнулся: «Здорово мы их выдрессировали». Я улыбнулся, потому что мы стояли на самом краю обрыва и не спешили начинать обстрел. Вернее, это мы с Ленькой не спешили собирать камни. Вовка собирал. Он молча складывал их на краю обрыва и косился на нас исподлобья.
Потом он начал бросать. Один.
— Может, не стоит, Володя, — попробовал остановить его Ленька.
— Катись ты… — произнес сквозь зубы Соловей, и Ленька отошел.
Ленька, конечно, мог бы взять Вовку за руку и остановить: Ленька был старше Соловья почти на три года и сильнее его. Но Ленька отошел в сторонку, потому что знал: у Соловья слишком крупный счет вон к тем мышиным мундирам, потому что Соловей очень любил своего отца.
Я вспомнил дядю Пашу и тоже присоединился к Соловью и начал бросать. Но Ленька сказал мне: