Наш корреспондент
Шрифт:
Вечером официанткам было много работы. Столы поставили в виде буквы «П». Пол в одной хате был выше на две ступеньки. На этом возвышении поместилась перекладина «П», предназначенная для почетных гостей и старших чинов. Штабники не пытались тягаться с французской кухней, но полагали, что навряд ли гости едали в Тунисе шашлык из молодого барашка.
Стоя у раздаточного окна в ожидании очереди, Наташа слышала, как шумно рассаживались офицеры, как вошла делегация, ездившая за командиром эскадрильи, как его приветствовали, как заревели десятки глоток после тоста в честь фюрера. Потом наступила сравнительная тишина. Офицеры насыщались.
Нагрузив
Напряжением воли Наташа заставила себя улыбнуться.
За год, прошедший со времени их встречи, Вайнер мало изменился. Он заматерел, стал массивней и как будто еще раздался в плечах. Посадка маленькой птичьей головы придавала ему хищный вид. Его тевтонское лицо было обожжено африканским солнцем.
Соседи потянулись к Вайнеру чокаться. Он поднял свой стакан рукой, украшенной перстнями, и отвернулся от Наташи. Она была рада этой передышке. Как он мог сбежать? Впрочем, в этом нет ничего невероятного: Ростов тогда непрерывно бомбили. Вайнер мог под шумок забиться в какую-нибудь щель и высидеть там два-три дня до прихода своих. В конце концов как он сбежал — теперь уже не так важно. Узнал или не узнал?
Она носилась по столовой: работы было много — только успевай поворачиваться. Улыбка не сходила с ее лица. Должно быть, вот так улыбаются цирковые артисты, исполняя опасные для жизни номера. Время от времени она ловила на себе взгляд Эриха Вайнера… Узнал или не узнал?
В конце ужина, когда многие, уже дремали, склонив головы на залитые вином столы, Эрих Вайнер поманил к себе пробежавшую мимо Наташу. «Вот оно, начинается», — подумала она, подходя.
— Фрейлен, конечно, узнает меня? — спросил ее летчик, сузив глаза.
Наташа постаралась сделать свою улыбку глуповатой.
— Я не понимаю по-немецки, — с ужасным акцентом сказала она.
Вайнер усмехнулся, не разжимая губ.
— Я отлично помню наш разговор. Вы были очень оскорблены, а я ведь предлагал вам будущность более заманчивую, чем должность кельнерши. Но все равно, вы служите нам, и так будет со всеми. Немецкий орел все шире простирает свои крылья. Земной шар в его железных когтях. Когда я, Эрих — Вайнер, поднимаюсь в воздух, враги бегут от меня, как цыплята от коршуна. Я чувствую себя богом… Вы не можете понять этого. Это доступно только нам, немцам…
Он говорил медленно, процеживая слова сквозь стиснутые зубы. Под коричневой кожей щек вздувались желваки. Наташа с облегчением поняла, что прославленный асс, чувствующий себя богом, мертвецки пьян. Он продолжал говорить мрачно, бессвязно и возвышенно и, вероятно, занимался бы этим бесплодным делом довольно долго, если бы к нему не подошли шатающиеся штабники. За их спинами Наташа потихоньку отступила. Потом летчики сразу собрались и уехали.
Наташа пришла домой очень поздно. Не зажигая огня, разобрала постель, разделась. Долго сидела в оцепенении, свесив с кровати голые ноги. Она ощущала страшную усталость, как после подъема на крутой перевал. Каждая жилочка еще дрожала от пережитого напряжения. Наташе вдруг стало горько и жалко себя, и она заплакала беззвучными слезами.
Поплакав немного, как бы отдав дань минутной женской слабости, она, не вытирая
Глава десятая
Все было готово для приема. Светильник — консервная байка, над которой ветвились медные трубки, увенчанные голубыми лепестками пламени, — озарял исцарапанную стенку радиоприемника, стопку чистой бумаги, нарезанную длинными полосами, и розовое лицо Кости-отшельника, застывшего в терпеливом ожидании.
В репродукторе что-то пощелкивало, потрескивало и гудело ровно и настойчиво, будто в эфире дул сильный, неутихающий ветер.
На жестком отшельническом ложе, покрытом плащ-палаткой, молча ожидали гости. Тараненко уперся локтем в колено и запустил длинные пальцы в свою черную гриву. Серегин привалился к обтертой стенке. Горбачев сидел прямо и курил, пуская дым в низкий потолок.
Тараненко дежурил, Серегину и Горбачеву можно было бы давно — спать. Но сегодня в редакции почти никто не спал. Газета выходила сдвоенным размером, все участвовали в создании этого номера, и всем хотелось видеть процесс его рождения, а главное — ради чего и пришли гости в радиокелью к Никонову, — ожидался приказ Верховного Главнокомандующего.
Скрипнула дверь, и в комнату тихо вошел связной — боец Смоляков. Он сел на корточках возле стенки. Следом за ним такой же маневр проделал переплетчик Колесников. Затем появился заспанный фоторепортер Васин и стал у двери, заложив руки за пояс. Сейчас же ему пришлось посторониться, чтобы впустить в комнату Борисова. Вскоре в келью набилось народу полным-полно.
А в приемнике все трещали электрические разряды и шумел космический ветер. Но вот ветер усилился, послышался шорох, щелканье, и трубный голос диктора значительно сказал:
— Внимание, внимание! Начинаем передачу.
И после короткой паузы, во время которой все подвинулись поближе к приемнику, торжественно произнес:
— Приказ Верховного Главнокомандующего.
Никонов записывал крупным красивым почерком.
— …В суровые дни Отечественной войны встречают народы нашей страны день Первого мая, — медленно продолжал голос из приемника.
Это не была передача для массового слушания, во время которой диктор читает красиво и выразительно, интонациями подчеркивая важность текста. Это был так называемый сеанс ТАСС для областных газет. Текст передавался для записи. И диктор заботился о том, чтобы все, что он продиктует, можно было записать без ошибок. Он читал медленно, внятно, повторяя каждую фразу, стараясь отделить буковку от буковки, растягивая гласные и твердо, отчетливо выговаривая окончания слов. Но, видимо, сознание того, что он читает приказ Сталина, возбуждало диктора, и голос его звучал приподнято и взволнованно. И это сочетание приподнятости тона и необычного способа чтения заставляло особенно остро воспринимать каждое слово, сказанное диктором.