Наша фабрика
Шрифт:
– Не надо, Петр Петрович, детей стукать, – интеллигентно заметила англичанка.
– Это же Рысак! – ответил физрук.
Рысак расстегнулся, вывив из воротника потную волосатую голову, а из нижнего отверстия колокола куртки на траву выпала шапка.
– Рысак шапку родил! – придумал я и побежал собирать наших по стадиону, чтобы повести к сливе.
Слива росла возле забора одной старой бабки, которую дразнил весь двор, и даже соседние дворы ходили дразнить. Я сам не дразнил никогда, всегда только стоял рядом, за компанию.
На нижних ветках слив не было. Я предложил Рысаку забраться на дерево и собирать сливы в шапку, как мы всегда делаем, но учителя не разрешили.
И правильно: зачем, если с нами Петр Петрович Физрук? Он лучше всех умеет подтягиваться, отжиматься, лазать по канату, бегать любые бега и прыгать любые прыжки.
Не переставая поглядывать на англичанку, он взялся за сливу сам.
– Разойдитесь, – отогнал он нас от дерева, – не то задавлю.
Он снял верхнюю половину костюма и остался на морозном норде лишь в коченеющей белой майке с надписью “Sport”. Костюм был доверен англичанке, которая передала его Рысаку, который аккуратно сложил его и держал, как награду.
Физрук приседал, заводил растопыренные руки за спину, корчил страшную зубастую гримасу, и прыгал, хватаясь вскинутыми пятернями за воздух. Когда ему случайно перепадала ветка, он на ней цепко повисал и опускал ее, пользуясь силой своего веса. Англичанка грабила ветку и раздавала сливы.
Сливы были мягкие и очень-очень сладкие. Я высасывал мякоть и плевал шкуркой в Рысака, который мастерски увертывался, плевал в ответ и попадал.
– Но я же в тебя не попал, – жаловался я. – Я же понарошку плевал.
Все выражали блаженство, исчезнув на несколько минут в сливовом вкусе. Физрук происходящим был очень горд.
Из забора вышла бабка, похожая на тряпку. Из нее, раздвигая морщины, девчонкой лезло любопытство. Меня в новом осеннем наряде она не узнала.
– Сливки кушаете? – с подозрением спросила она, сосчитывая нас.
– Кушаем, добрая бабушка, – призналась англичанка.
– А чего вас так много-то?
– С уроков ушли.
– Я так и подумала, – медленно клонилась горбатая над землей, опершись на ветер. – Посуду дать?
– Лучше дайте напиться, – отстал от сливы физрук, – если есть такая возможность.
– Всем? – спросила она.
Никто не отказался. Сознавая нашу наглость, мы поскромнели. Кто виноват, что хочется пить?
Она пошла в свой оазис и возвратилась с ведром, раскапывая воду по дороге.
Физрук первым принял стакан ведра и трогательно наклонил в усики, пустив по обеим щекам стремительные ручьи, затекшие в шею костюма. Ракета над его пупом наполнялась и принимала свой настоящий, конструктивно верный вид, вставая так быстро и так смешно, что даже бабка не удержалась от смеха. Только англичанка смотрела на его таланты и не
После физрука в ведро вступил Рысак, засунув туда лицо и уши, почти целую голову, и долго в нем чавкал, чтобы смешнее было. Когда его мокрое лицо поднялось над водой, то получило подзатыльник и отдало ведро дальше.
– Воду загрязнил людям, – сказал влажноусый физрук, глядя половинкой глаза на англичанку, ради которой старался.
Мы все понимали, что Рысак получил за то, что пил смешнее своего более опытного и сильного соперника, но что разум может противопоставить голой силе, кроме понимания?
– Я чистый, – обиженно шепнул Рысак, и отеческая рука легла ему на загривок.
– Ну-ну, – сказал физрук.
Вода была смертельно ледяная, и я не смог много выпить, обожгя горло ее рукавом. Сразу понял, что начал заболевать. Мельком видел край себя и будущее на несколько минут вперед, как мы на холме стоим.
– И что вы, просто так гуляете? – спросила бабка, чтобы заполнить паузу, пока мы пьем.
– А нам больше ничего не надо, – сказала англичанка.
– Как хорошо посмотреть на таких, – добро смотрела на нас снизу бабка. – Кто бы меня заставил плюнуть на этот огород проклятый и просто так пожить.
– Так в чем вопрос, – взял ее физрук за руку. – Бросайте огород и пойдемте с нами.
– Куда мне гулять, я уже старая, – дрожала она от волнения и хваталась за его сильные пальцы.
– Бросьте, – сделал физрук виртуозный, в своем обыкновении, комплимент, – вы мне всего лишь в матери годитесь.
– С вами не пойду, – ответила она, – но и работать из уважения к вам больше не буду. На лавочке весь день просижу, на природу прогляжу.
А я, подумал я, из уважения больше не буду вас дразнить. Раз вы хорошая оказалась.
Она села на лавочку, приставленную к забору, и стала отдыхать.
С девятого этажа на огород вертолетиком скружился желтый дымящийся бычок.
– Все теперь ничего, – сказала она, – только на это я не обращать внимания не могу.
Что бычки с балконов кидают – нормально, мы с Рысаком их собираем и курим, а что в огород попадают – плохо. Не бросайте бычки, пожалуйста, если под вашими балконами частный сектор, это я к вам обращаюсь.
С прежним искусством мы пошли дальше, оставив бабку отдыхать на лавочке, и забрели на холм, с которого был виден весь город, и в нем наша школа.
– Ого! – вскрикнули мы с Рысаком: на стадионе возле пустой школы суетилась каша из людей. Их количество не поддавалось даже примерному счету. Ну, скажем, тысяча, а может и больше.
Это вся школа вышла. И властелин этот вытолкнулся, по имени дирик, и все учителя под его предводительством, и все ученики, ведомые ими, и даже похожая на обезьянку фигурка Каляцкого плелась где-то в отдалении: они все вычленились, выдавились из школы как капля, и нас искали.
Рысак пронзительно свистнул и закричал: