Наследник
Шрифт:
— Хочу!!!
Потеряв всякий интерес к первому из кандальников, десятилетний отрок повторил все те же вопросы второму в цепи, а потом третьему и четвертому. А вот у пятого немного замешкался, вглядываясь в его глаза при каждом ответе.
— Батюшка.
Великий князь тут же приказал:
— Афонька!
Приняв из рук князя Вяземского довольно увесистый золотой крест, всячески изукрашенный мелкими драгоценными камнями, Дмитрий остановился напротив первого мужчины.
— Если ты невиновен,
Не успел он договорить, как разбойник вытянул шею, стремясь дотянуться до своего спасения.
— Нет на мне вины, на том и крест целую.
— Ты?
— Без вины страдаю, целую о том крест.
— Ты?..
Третий грешник повторил все то, что сделали первые двое. А вот четвертый удивил:
— Виновен я.
Впрочем, пятый его примеру не последовал, упрямо и даже дерзко глядя на своих мучителей:
— Невиновен, оговорили меня!
Вернув испачканный в слюнях, соплях и крови крест Вяземскому, мальчик, положил руки на голову первому кандальнику:
— Скрепляю клятву твою.
Мужчина как-то странно икнул, чуть дернулся и тихо захрипев, обмяк.
— Скрепляю клятву твою.
Еще один поначалу обмяк, а затем мелко задергался в колодках, раздирая в кровь шею и запястья.
— Скрепляю клятву твою.
Уже третий узник вздрогнул и задрожал, хлюпая хлынувшей из ушей и носа кровью.
— Совершал ли ты грех убийства?
Приготовившийся к смертной боли и не в силах отвести глаз от двух ярко-синих омутов, разбойник признался:
— Было, чего уж.
— Сколько?
Недоуменно покривившись, душегуб все же понял, о чем именно его вопрошают.
— Осьмнадцать.
Огненные глаза приблизились еще больше, окончательно затягивая в себя его разум:
— Раскаиваешься ли ты в содеянном?
— Да…
— Все в руках Господа нашего. Если спасешь ты от смерти трижды по столько же душ православных, то вместо Адова пламени тебе дарован будет Свет.
Последний из кандальников своей твердости не потерял, а вот уверенности поубавилось.
— Скрепляю клятву твою.
Все с немалым интересом на него глядели, ожидая корчей или еще чего-нибудь в таком же духе. Но дождались лишь угрюмого взгляда и чуть дрогнувших губ в ответ.
— Сей человек невиновен.
Не дожидаясь приказа, подскочивший к царю догадливый дьяк тут же тихо забормотал:
— У помещика свово хоромы ночью запалил… Сам, и чады его с домочадцами, аще на конюшне семь лошадей, да иная живность без счета!.. Тиун на него показал, и другие видоки то подтвердили.
Отмахнувшись от дьячка, великий князь подошел поближе к трем окончательно затихшим душегубам, ткнув крайнего из них в скулу носком сапога.
— Сдох?
Широкоплечий кат тут же присел на корточки и воткнул под
— Дышит, великий государь.
Тряхнув, а затем и похлопав по щекам безвольную тушку, палач смог добиться лишь тихого воющего звука:
— Ы-ыыы…
— А этот?
Довольно скоро выяснилось, что все трое разбойников живы, но полностью утратили разум: один самозабвенно выл, второй глупо улыбался, тихонечко раскачиваясь из стороны в сторону, а третий обильно сходил под себя и что-то радостно гугукал.
— Что с ними, сын?
Царевич, как-то уж слишком пристально косившийся в дальний закуток подвала, практически полностью скрытый в темноте, вздрогнул и вернул свое внимание к отцу:
— Ложной клятвой они сами лишили себя разума.
— Угум.
Афанасий Вяземский поглядел на крест в своих руках, на косящегося куда-то наследника и немного изменился в лице.
— А с этим что?
Только-только пришедший в себя после общения с царевичем, кандальник опять замер — угасшая было надежда на спасение собственной души разгоралась в его груди невидимым пламенем.
— Раскаяние его истинно. Господь наш милостив и всеблаг, и если сей муж призреет и вырастит должное количество сирот, душа его будет прощена. Или освободит столько же полонянников. Или каким иным способом спасет от смерти трижды по осьмнадцать православных душ…
С каждым словом десятилетний отрок говорил все тише и тише, уже откровенно всматриваясь в темноту, а потом и вовсе пошел туда мелкими шажками. Придержавший было его рукой за плечо, отец едва удержался от того, чтобы не перекреститься: очень уж явно на бледном лице сына выделялись яркие глаза. Слишком яркие!..
— Сынок?
— Отец, там кто-то есть.
Сразу несколько катов услужливо осветили один из закутков своего рабочего места, проявив забитого в колодки плюгавенького мужичка, самой что ни на есть рядовой внешности. Выдающийся вперед и не раз ломаный нос, большие залысины на голове, многочисленные ссадины и очень грустные глаза… Особенно левый — правый сильно заплыл и почти не открывался. Все тот же дьяк вновь проявил себя с самой лучшей стороны, выдав всем присутствующим краткую справку:
— Из ватажки, что творила гнусную татьбу на ярославской дороге. Трое показали на него, как на одного из ближних воровского атамана, сам же от того отнекивается. Атаман живым не дался, да и тати до последнего отбивалися — дюжину только и смогли скрутить.
Протянув руку, наследник подхватил деревяшку, кою обычно совали между зубов пытуемого (чтобы он не откусил себе от боли язык), и ткнул ей под чужой подбородок, заставляя узника вскинуть водянистые глаза:
— Крещен ли ты? Жить хочешь? Выйти на волю?