Наследник
Шрифт:
— Кто знает? — Ротгкхон лег, завернулся в кошму, закрыл глаза, думая о том, куда исчезают все эти странные и таинственные существа, больше духовные, нежели плотские, в мирах, не узнавших учения третьего друида, или отказавшегося от него…
Неужели умирают? Или все-таки продолжают жить, неведомые и невидимые для смертных, не желающих их замечать, не верящих в само их существование? С учением третьего друида Ротгкхон был знаком куда хуже, нежели с остальными, и таким вопросом никогда ранее не задавался.
Мысли плавно и незаметно перетекли в сон, и он увидел берегиню еще раз. Такую же невесомую, прекрасную и эфемерную. Только
Как правильно очаровать обнаженную нежить, вербовщик придумать не успел: настало утро, дозор поднялся, умываясь и завтракая, быстро оседлал лошадей и двинулся дальше через порубежье.
Около полудня наконец-то случилась встреча с чужаками — дозором, очень похожим на их собственный: те же три десятка воинов, то же оружие, и броня, те же круглые щиты и островерхие шлемы. Дружинники выдернули рогатины из петель, готовые опустить их и ринуться на врага, передовые разъезды шарахнулись назад, к основным силам. Вместо разведчиков вперед выехал Дубыня — а навстречу ему такой же седобородый воин в синей атласной рубахе, рукава которой выглядывали из-под кольчуги, и в таких же ярких шароварах.
— Здрав будь, Симеон! — вскинул руку воевода, натягивая поводья. — Доброго тебе пути.
— И тебе не хворать, храбрый Дубыня! — остановился булгарин. — Мы от Ведьмина дуба путь держим. Ничего странного не заметили.
— А мы от Черного родника. И тоже спокойно.
— Это хорошо. Тогда мы старым трактом пройдем, там ден десять назад торки стояли. Но ушли быстро, перехватить не вышло.
— Жалко, что не вышло, — поморщился воевода. — Они у нас в порубежье четыре деревни разорили. Десятка полтора татей мы побили и часть добычи вернули, но многие убегли. Надежда была, хоть на вас наткнутся.
— Проскочили они меж кордонами, — вздохнул Симеон. — Ушлые. Выслеживать надобно, да долго слишком сие. Пока весть о набеге дойдет, пока сберешься, пока домчишься. А их уже и след простыл. В степь нужно зимой идти, облавой. Коли ближние кочевья выжечь, тогда, может, и успокоятся.
— Да, сходить в облаву было бы неплохо, — согласился Дубыня. — Кабы общим загоном, муромским и буртасам, так совсем бы хорошо.
— Коли князья сговорятся, то и сходим, — кивнул Симеон. — Отчего благое дело вместе не свершить? Снега дождемся, а там видно будет.
— Дождемся, — согласился Дубыня. — Что же, доброго вам пути.
— Спокойного вам дозора, — отвернул к своим булгарин.
Судя по всему, в мирные годы порубежники издавна враждующих стран не то что не испытывали неприязни, но и вполне успешно согласовывали свои действия ради общей цели — спокойствия порубежных селян.
Воевода после разговора с Симеоном повернул муромский дозор резко на запад. Он, похоже, полностью доверял словам булгарина и решил прочесать места, которые ранее остались вне их внимания. Впрочем, тоже без особого результата.
Дозор шел через леса и поляны еще два дня и одну ночь — вторую они провели во дворе Чагинского кордона, от которого и отправились обратно в город. Лесослава в ночную стражу больше уже не ставили. То ли из-за берегини обиделись, а может, просто его очередь прошла. Подшучивать над ним тоже перестали, хотя и в друзья никто не набивался. На восьмой день похода дозорные паромом переправились на северный берег, и еще засветло проезжим
В детинце небольшой отряд встретил княжич, обошел спешившихся ратников, осмотрев каждого, вышел вперед:
— Благодарю, служивые, за доблесть вашу в защите рубежей муромских от всякой мрази! Рад, что витязи столь храбрые под стягами нашими стоят. День отдыха вам даю, и низкий вам мой поклон.
— Любо князю нашему, любо! — Воины разом расслабились и стали расходиться. Или, точнее — разъезжаться. И только Лесослав повел скакуна на княжескую конюшню.
— Как тебе новик? — поинтересовался Святогор, провожая его взглядом.
— Справный воин, княже, — кивнул Дубыня. — Я его на спокойной стоянке проверить хотел, Бестужу велел разбудить. Так он, шельмец, сообщника моего на нож взял! А Бестуж, сам ведаешь, дружинник бывалый, легко в руки не дастся. Обычаи у Лесослава иноземные, непривычные, но службу знает. В седле, правда, держится, ако удот на гриве, и глуповат маненько, но оно иной раз и к лучшему.
— Как может глупость быть достоинством, друже? — усмехнулся княжич.
— Юн ты еще, Святогор, неопытен, — пригладил седую бороду Дубыня. — Не понимаешь, что обмануть токмо умного слугу можно, а дурака никак. Дурак свое дело исполнять станет, как ты его ни путай. Вот возьми, к примеру, Бестужа. Иной бы его отпустил, как признал. Решил бы зазря воеводу не тревожить. А этот разбудил. Ибо непорядок. И сие верно. Ты такого дурака поставь на ворота с приказом косоглазых в город не пускать, и он не пустит, как бы ему голову ни морочили. Умный запросто сам порешить может, что коли кто-то только выглянул, то и не считается, кто-то не косоглаз, а на муху засмотрелся, а кто-то под повязкой не так важен… Не, княже. Исполнительность глупая весьма полезна бывает, коли с умом употреблять. Вот токмо в дозоры ты его больше не посылай. На рысях за него боязно, в сече пользы не принесет. Пусть лучше стены покамест сторожит. На неладное у него нюх отличный, даже во мраке каждую блоху проследит.
Лесослав же, спихнув наконец своего мерина попавшемуся на пути подворнику, отправился в людскую, в горницу дружины, потом прошел по стенам и, наконец, нашел боярина Валуя, пересчитывающего мешки с овсом в нижней комнате надвратной башни.
— Пятьдесят семь, — изрек тот, одернул простую, домотканую рубаху и засунул большие пальцы за ремень. — Не обманул тиун, отмерил в точности. Надобно мне, иноземец, три ладьи до осени взять, купцы в обмен овес потребовали. Небось, товар возками по деревням развозить замыслили. Хотя с другой стороны, там бы его взять дешевле вышло… Хотя, какое мое дело до их хитроумия? Рад видеть тебя, Лесослав! Принял тебя Святогор в дружину, али все в новиках числишься?
— Принял, наверное, коли в дозоры посылает, — пожал плечами Ротгкхон.
— Не, — покачал пальцем боярин Валуй. — То служба общая, в нее любого послать могут, кто оружие носить способен. Дружина же — это побратимы все до единого. Чтобы дружинником настоящим стать, надобно за общим столом из общей братчины меда хмельного испить. Вот тогда ты свой, тебе любой воин побратим, плечо и кошель свой в любой момент подставит, и от тебя того же ждать будет. Ну а коли княжич тебя к себе приблизит, постоянно рядом станет держать, тогда ты уже гридня, тебе от него полное доверие. Но об том молвить еще рано. Однако, коли ты с князем и хоть малым числом иных воинов братчину пил, то уже все, дружинник!