Наследник
Шрифт:
Мастер… – как осенило. – Так ведь он вправе дворницкую мастерской именовать. А я дурак. Как же упустил очевидное из виду? Очевидное или все-таки ухослышное?
Вот так подумалось, словно о чем-то важном. Словно это что-то в жизни меняет. Завидно знать, что есть люди, которые запросто, изо дня в день думают так, как мне за всю жизнь не надумать. Я же играю на поле серьезных раздумий о совершенно неважном. И все больше в защите. Особенно по утрам, когда валяюсь в постели, как сейчас. Это от того, что по-настоящему важного в моей жизни с полжмени не наберется. Да и сам я, если вдуматься, жилец на этой земле неважный. Жилец – не vipец. По крайней мере, пока неважный.
– Пойду в мастерскую… отлить, а ты, Иван, за метлой… присмотри пока, будь другом, а то разные тут у вас… люди. – Так, с живописной игрой в троеточиях, по обыкновению встречал меня дворник. Встречал бы и сейчас, да многое переменилось за недолгое время.
Складывалось впечатление, что я испускаю незнакомый науке флюид, эфемерную разновидность мочегонного. Вроде как «пись-пись-пись» нашептывал ему прямо в мозг одним своим появлением. Упростивший амплуа заклинатель дождя. Либо же я имел дело с каким-то придуманным дворником ритуалом, и все остальное время он терпел. Жаль его, если так.
– Из бронзы отливать будешь? – шутил я привычно.
– Нее-а. Из хуя, – так же привычно парировал он, не затеваясь с эвфемизмами.
– Надо бы сдать тебя за мат. Понимать должен: гражданский долг, – подначивал я его.
– Прямо, бля, вот такой весь из себя невъебенный гражданин?! Сука, это сдохнуть мало. Охренеть как, бля, возвысился. Лопату держи и не пизди, умник, – доставались мне в ответ меткие слова и шанцевый инструмент.
– Ты шел-то куда? – только оставалось заметить.
Вот так мило мы и общались. Как-то так.
Кстати, в разгар новогодней ночи у меня шальным делом мелькнула мысль – а не втянуть ли дворника в нашу разудалую компашку, позвать за стол? По-человечески это было бы правильным. Подозреваю, что и сам он ждал от меня большей душевности. Но вот незадача… Тогда бы он знал, что резиновую бабу ему передаривают, и мог бы обидеться. Или отвергнуть подношение из-за… – ну не знаю… – суеверий каких-нибудь? Каких-каких… Гигиенических! Тогда я бы надулся. Кстати, передаривание подарков как-то связано с суевериями, или это всего лишь такт, вежливость? Словом, просто не принято? Никогда не задумывался, отчего совершенно бесполезной для меня ерундой нельзя «осчастливить» других граждан? Я бы жил проще.
«Вот и живи, – распорядился тогда сам собой пьяненько. – Не позвал дворника, и молодец. Чего, спрашивается, ему среди нас делать?»
«Нас с тобой? То же, что и мы: выпивать, закусывать».
«Тогда дважды молодец, что передумал, он же натурально прорва».
«Жлоб».
«От жлоба и слышу».
Это жлобство проросло во мне не из воздуха. Обитаемый мир московского времени уже перевалил за новогоднюю полночь, но еще не окончательно растерял задор, мотивация на столе еще не иссякла. Гуляли широко и вроде бы уже без повода. Проще говоря, на деталях никто не зацикливался, соответственно звучали и тосты. Они больше подошли бы к Международному женскому дню и даже маёвке, чем к физическому преодолению порожка в неизведанные следующие триста с лишним дней. Впрочем, окончательно позабыть «А какого собрались?!» не позволяло повсеместное благоухание хвои. Это обстоятельство, надо признать,
Наконец, подъели знатно, выпивки опять же сохранилось – блошиные слезы. И те еще страждущим предстояло собрать.
Тут наш дом вдруг разом ослеп и, как по команде, сразу же разорался до невозможности. Наверное, народ понадеялся горлом разогнать темноту и местный ЖЭК, под какой бы личиной эта шарага теперь ни скрывалась. Мы с гостями тоже в грязь лицом не ударили, вывалились, как и все, гуртом на балкон. Редкое, надо сказать, единение душ для последних лет, только и могущих, что разделять. Жизнь нас разделяет, а вот властвует – что ни попадя: обиды властвуют, зависть, недоумение…
В ту ночь вопрос: «Что же за сплоченность вдруг обуяла отдалившихся друг от друга людей?» не возник. Общее, одно на всех, поломалось. Ощущение должно быть сродни объявлению о начале войны. И еще предчувствие, тоже одно на всех: скидываться придется. Но, возможно, не всем: те, кто громче всех горлопанит, обычно в сборщиках ходят. Эту редкожизненную, если допустить аналогию с редкоземельными, удачу роздали «штучным» людям. Я в списке не значился. Во втором списке, резервном, тоже.
По этой причине кричал я скромно, это о силе звука, но с чувством, что касается текста. Догадывался, что мне ни с какой стороны не светит примкнуть к клану сборщиков. Хотя бы потому, что отнимать у людей то малое, что осталось – не мой конек. Я и не орал, просто кричал, без надрыва, старался взять острым словом. Впрочем, давно усвоил науку: словами закаленное российское ЖКХ трепетать не заставишь. Даже не удивишь. Оно и не чухнется. С ним по-другому надо. Только нарочитая обходительность может выручить. Эдакая подчеркнутая вежливость, но с горчинкой. Как шоколад с высоким содержанием какао. Понимай – настоящий шоколад. Но и тут велика опасность, что не поверят. Не ровен час, и того хуже – за подставу сочтут. Кликнут участкового: «Пьяный тут куражится, приезжай забрать от греха подальше». То есть согрешат, чтобы от греха подальше.
А шуметь на эту закаленную публику точно нет смысла. Как и раньше не было. Не сто лет назад, даже я помню, иначе как вежливо, с подходом, с непременным подношением ни до одного жэковского забулдыги нельзя было достучаться. Ни до слесаря, ни до электрика. Про сантехника и говорить не приходилось, штучные люди. Вот и слова припомнились: «Ты уж, Алексеич, не подведи, а уж я в долгу не останусь, уважу. Вот уже и накрыл заранее». Алексеич же морщится, корит кривым пальцем: «Чего плеснул-то, как украл? Тебе ж не одну прокладку менять, а все три».
Теперь эти граждане из каких-то компаний – управляющих? чем? кем? зачем? как? за чей счет? – этот ответ знаю… – сами навязываются. Как правило, частным порядком. Опрятные, почти трезвые, про Интернет и международную напряженность знают, но выпить ни за первое, ни за второе не навязываются. На таких голос поднять совестно. Разве что до денег такие же жадные, как их предшественники. А так очень даже современные, созвучные времени люди.
Факт, жизнь меняется быстрее, чем мы. Какими мы были никчемными, доверчивыми идиотами, такими и остаемся. Уже и на выборах к нам интереса нет, техника справляется. Пощебечут пару месяцев во всех эфирах про победы и преодолимые трудности – и хватит с нас. А может быть, я не прав и мы тоже меняемся. Но тогда… как-то уж очень медленно, совсем по чуть-чуть. И как обычно, в пределах шкалы идиотизма и наивности. Такая у нас система координат.