Наследник

Виноградов Андрей Юрьевич

Заело меня не на шутку, и я с расстановкой, не допуская неверного толкования, прошипел навстречу оскорблениям свои слова. Когда же они иссякли, в сердцах швырнул трубку на рога допотопного аппарата.

Это, надо сказать, исключительно тонкое дело, искусство – правильно бросить трубку, если ты квартируешь у старой, гнусной, скандальной бабы. Нажимаешь злым, яростным, заточенным под разящий штык пальцем кнопку отбоя и, продолжая кипеть всем нутром, бережно опускаешь трубку на рычаг. Чтобы даже не цокнуло. Изумительная тренировка выдержки. Я был в этот миг как раритетный коньяк.

Не сомневайтесь, что абонент на другом конце провода подумает: «Трубку, сволочь, бросил! Вот же говно!» Железно. Эта уверенность толкает под локоть набрать

номер хама и прорычать: «Сам ты сволочь и говно!» Но сдержанность – второе имя джентльмена. Тем более кто знает, а вдруг кто из детей трубку снимет?

Днем позже ко мне опять заявился всё тот же общий знакомый, будущее светило нашей экономической безнадеги. Или аномалии. Как если бы на экономику рухнул метеорит и разом все поменялось. Навсегда. Среди выживших и переродившихся обнаружилась незначительная популяция людей-птиц и разномастные стаи людей-мух, часть которых волевым решением людей-птиц была определена в навозные, то есть деликатесные.

Жуликоватый, как его ныне сдающие карты коллеги, мой знакомец думает о них и делится думами: «Разогревают, блин, бездари, кресла для меня – на выбор, уж я-то не прогадаю, выберу правильное». Метит муха в птицы. А почему бы не метить, если не желать принять очевидное – насколько все предопределено. По крайней мере на его век. И на мой тоже. Но есть между нами значительное, можно сказать – родовое, различие… Не воспринимайте буквально как намек на дворянское сословие мух, совсем об ином речь. Как бы то ни было, я охотно, с фигой, натирающей карман изнутри, соглашаюсь с одним-единственным определением в захватнических суждениях гостя. С ним нет сил не согласиться, если ты не слепой. Это, разумеется, образ. Если ты натурально слепой, то знаешь и чувствуешь беспросветность ближе, больнее и глубже.

Бездари.

Это все «как бы» политика, визитер же пришел за другим. Вроде как миссию почтальона он выполнил, следовательно, заслужил благодарность в виде еще одной беспроцентной ссуды. Так профессионально, чего не отнять, были поименованы недостающие сорок баксов к ранее полученным десяти. На подарок к юбилею любимого учителя – академика, лауреата, аксакала отечественной экономики, что с ходу превратило для меня академика и лауреата в личность сомнительную. Это частности, я и в целом просителю не поверил. Что достойного на полтинник можно купить лауреату, если, конечно, он не лауреат конкурса «Лейся песня!»? Правда, можно нацелиться на запоминание. Но в таком случае память будет злой и долгой до бесконечности. Кандидатская, докторская – все в жопе… Тут я прикинул: может быть, в самом деле дать? Для страны благо… Что-то во мне перевернулось, и откликнулся патриот. Ради одной-единственной фразы он устроил краткий антракт в своем летаргическом сне: «И десятка твоя еще как стране аукнется».

– Нет у меня сороковника, – растоптал я надежду заёмщика. И не прогадал. Вот почему.

В отместку мне сообщили, что подарок адресат развернул, скользнул по нему взглядом и с ходу запулил в форточку. Комментарий Маурицио якобы отличала лишенная изыска, но довольно изобретательная резкость. Я так понял, что парень высказался в мой адрес не в пример грубее, чем на заочной, по телефону, ставке со мной.

Экономист не заставил себя уговаривать, он с легкостью и неумело скрываемым наслаждением согласился воспроизвести особенно запомнившиеся пассажи. Как нужду справил. Пару раз при этом замялся, пожевал губу, явно подбирал слова пожестче.

Мне были понятны его сложности. Если иметь в виду уже озвученное, кто хочешь бы спасовал. Я готов был поставить свой никчемный диплом против его, столь же никчемного, и поспорить, что с отсебятиной парень переборщил. Даже одарённый сверх всякой меры флорентиец из Зимбабве с родословной как у фараона не способен материться так самозабвенно. Заученных слов, возможно, ему и хватит, но вот истинно русского чувства, дарующего монологу чарующую музыкальность и естественность поющего водопада… Да никогда! Такое стараниями не приобретешь. Жизнь надо положить. И не одного поколения.

Как оказалось, всё это действо было

всего лишь не впечатлившей меня прелюдией. А вот перед уходом будущий творец-не-творец моего вожделенного благополучия ошеломил меня так ошеломил. Казалось, целиком загипсовали – так проняло. Весь застыл. Бетон, не холодец. Оказывается, я, ни много ни мало, переспал с женой брата Маурицио! Та сама ему рассказала. Свояку? Так эта степень родства называется? Да черт с ней. Натурально чумовая сложилась интрига. Вопросов – миллион. Что за девица? Откуда ей знать, что я – это я? Фоторобот, что ли, составили? Ей-богу, разводка какая-то. И тем не менее, подумал я мстительно, кто бы то ни был, но урок вышел правильный. Пусть учат. В том смысле, что нечего экзотикой баловаться, берите в жены своих соплеменниц и размножайтесь по-черному… Нехорошая получилась фраза, но это реакция на навет, просто обидно. Раньше против «разноцветных» союзов я ничего не имел. И сейчас, по правде сказать, мало что изменилось. Если речь не о друзьях и знакомых. Глупо подумал, ведь я и не догадывался, что у Маурицио есть брат.

Невзирая на бесславную кончину Мауро-котяуро где-то на замусоренном газоне в районе Ленинского, под окнами пятиэтажки с воспаленными до черноты гангренными швами, я счел акт мести «технически» состоявшимся. Больше того, если согласиться, что блюдо с местью должно подаваться холодным, то я буквально объелся остывшим. Помню, в довершение удовольствия подумалось неприязненно: «Хорошо бы это чучело, Маурицио, не сказал братцу, где я живу». Так, на всякий случай.

Через неделю «коллизия» рассосалась сама собой. Надо признать, что она так толком и не вспухла, не разбухла и не распухла тоже. Повисела над головой серым облаком, «недотучкой», и уж тем более не грозовым сине-черным скопищем небесных вод. Повисела и растаяла, уподобившись юношеским надеждам на избранность. Быстро и без следа. У мальчиков за это ответственны военкоматы, у девочек – мальчики.

Никакого брата у Маурицио в помине не было. В Москве. Вне Москвы их было хоть отбавляй, числом они безрассудно превышали привычные «нормы» российского деторождения. Вне – это там, куда меня в жизни не заносило. В столице России Маурицио представлял семью в одиночестве. Соло, если так будет понятнее, все же флорентиец, следует уважить. Совершено случайно, не помню как, выяснилось, что мой темнокожий знакомец побратался с неким школьным учителем химии. Обстоятельства знакомства скрыл густой алкогольный туман, место знакомства укрылось там же. Что за школа и откуда ей вообще взяться в стране неучей – я не спросил, мне ни к чему. В основе альянса залегла, как это часто бывает, корысть: Маурицио замыслил «старт-ап», а учитель неплохо соображал в самогоноварении. И, что особенно важно в условиях городской среды и законопослушных соседей, умел гениально «шифровать» производные запахи. Например, «перекраивал» сивушный дух в луковый. Не знаю… Я бы премию какую выдал умельцу и пристроил к делам государственным. Или Нобелевскую – пусть до конца дней пьет акцизное, денег хватит.

Химик явно был не в себе, болел. Возможно, не на всю голову, но на очень значительную ее часть. Иначе каким образом ему пришло в голову искать общих знакомых с пацаном из Зимбабве? Да хоть бы тот и в самом деле был из Флоренции. Ан нет! Выпили, слово за слово, и понеслось. Совмещение разномастных прозрачных карт с прочерченными жизненными путями, перекрестками случайных и не очень знакомств вскрыло удивительное совпадение: химик оказался женат на моей однокласснице. Та еще, как обидно прояснилось, дура – влюбленности по фамилиям перечислять, а у химика память оказалась крепкая, на спирту настоянная. Мы сто лет с моей первой любовью не виделись, но врать ни к чему, я ее помнил. Она, как стало известно, тоже не сдула меня в никуда как отцветающий, из последних сил распушившийся одуванчик. Вот только еще раз… Никак не возьму в голову: зачем было все рассказывать тому, с кем живешь? Чем-то, наверное, обидел ее муж? Во времена нашего скоротечного и жаркого р'oмана муж и в туманной дали не просматривался. Да и придет ли в голову в даль вглядываться, когда тут роман…