Наследство для безумцев
Шрифт:
На самом деле, стоило младшей сестричке только услыхать о делах, которыми отец должен заниматься, как она тут же благоговейно затихала. Мужские занятия вызывали у Имиды восхищение, но понимать в них что-либо она не желала — да и не была обязана, если честно. Восхитительная бабочка, порхающая по жизни. Счастлив будет тот, к кому она влетит в дом. Рядом с сестрой Джамина часто ощущала себя странным существом — не мужчиной и не женщиной, каким-то обоеполым демоном из свиты Эсамель Изменчивой.
Окончательно успокоившись, Имида позволила отвести себя в комнату и уложить в постель. По дороге Джамина углядела одну из служанок сестры,
Уже готовясь закрыть за собой дверь, Джамина услыхала голос сестрёнки:
— А всё-таки, почему ты заперла свои покои?
Джамина развернулась. Несколькими летящими шагами преодолела невеликое расстояние от двери до широкой постели сестрички. Небрежный жест ладонью — и рабыни испуганно отшатываются в разные стороны. Хорошо. Очень хорошо.
Глядя сестре прямо в глаза, Джамина проникновенно произнесла:
— Уезжая, отец дал мне несколько важных документов и велел поработать с ними, пока он в отъезде. Это очень, очень ценные бумаги, если они пропадут, вместе с ними улетучится большая часть нашего имущества. Поэтому во имя Великой Пятёрки богов, Имми, нигде и никогда не упоминай о сказанном мной! Это великая тайна.
Чушь, конечно, полнейшая, но с Имидой должно было сработать — и сработало. Младшая сестра широко распахнула глаза и, прижав руку к груди, воскликнула прерывистым от нахлынувших чувств голосом:
— Не волнуйся! Я умею молчать, Джана. Иди к себе и проверь, всё ли на месте. И да благословят тебя боги за то, что помогаешь отцу!
— Я знаю, что на тебя можно положиться, мой ласковый мотылёк. Отдыхай и ни о чём не беспокойся, — расстроганно пробормотала Джамина, поцеловала сестру в лоб и наконец покинула комнату, чувствуя, как истерический смех подступает к горлу. Воистину, какими низменными делами приходится заниматься ей, госпоже дома, в то время как Кушпа сейчас, наверное, уже пожертвовал собой! Раб возвеличивается, а господа унижают себя мелкой ложью — не так ли наступают последние времена?
Джамине казалось, что между рёбер застрял холодный кусок льда, и скоро он заменит ей сердце. Но мысли о Кушпе странным образом придавали сил. Он сделал для её дома и для неё самой всё, пожертвовал драгоценнейшим даром богов. Теперь она не имеет права подвести его, обесценить эту великую жертву.
Оставалось решить всего одну проблему, а затем можно было немного отдохнуть.
Зайдя в свою комнату, Джамина ощутила резкий запах мочи. Бедная рабыня не сумела сдержать животный позыв и теперь очень несчастными глазами глядела на хозяйку. Джамина брезгливо поморщилась, вынимая из потайного кармашка в рукаве маленький, но остро наточенный кинжал. Ужас плеснулся в больших глазах рабыни, но хозяйка всего лишь ловко перерезала пояс и шнур, связывавшие запястья и лодыжки Зин-Зан. Затем устало велела:
— Вымойся. Вода и таз — по ту сторону кровати. Затем поменяй постель, чистое бельё в сундуке у изголовья. Грязное засунь в самый низ корзины. Свою одежду положи отдельно, я её заберу и выброшу. Можешь завернуться в простыню, я подберу тебе позже… что-нибудь.
Пока
Джамина точно знала, что сказал бы отец. Да и Кушпа посоветовал бы то же самое. Скорее всего, он и не предполагал, что хозяйка поступит как-то иначе, поэтому и не заводил разговора о Зин-Зан.
Рабыня слишком много видела. Слишком много знает. Стало быть, рабыня должна исчезнуть.
Беда в том, что Джамина… не могла. А приказать было некому: Кушпа ушёл с отцом к Умбарту, прочим она не доверяла.
Нужно было самой. А она не могла.
«Это даже не человек, — яростно убеждала себя Джамина, — это рабыня, грязное животное, отцовская подстилка, а кого она ублажала до отца — лучше и не думать, но ясно же, что многих! Если мир избавится от неё, то никто не заплачет. Она болтлива — может, благодаря её длинному языку посланник Куддара добрался до отца. Она заслуживает смерти. И… она слабее меня, намного слабее! Вывезти её за город под благовидным предлогом, а там — нож или удавка…»
Ничего не помогало. Хладнокровной убийцей Джамина не была, как ни убеждай себя в пользе того, что необходимо сделать, какие доводы ни приводи.
Покончив с уборкой, Зин-Зан встала перед хозяйкой на колени и робко спросила:
— Благороднорожденная госпожа… вы убьёте меня?
Джамина продолжала холодно разглядывать рабыню. Даже укутанная в бесформенную простыню до самого подбородка, утомлённая донельзя кошмарами прошедшей ночи, наложница Амбиогла была куда красивей, чем сама Джамина когда-либо надеялась стать. Красивая, покорная, идущая туда, куда прикажут… Сердце внезапно пронзил острый приступ жалости. О Хольтар, ну чем перед тобой провинилась эта девчонка? Почему ты заставил её убить хозяина, хотя желала она совсем не этого? Почему теперь вынуждаешь меня выбирать между благом рода и её жизнью?
Зин-Зан ждала. Джамина беспомощно махнула рукой и выдохнула:
— Нет. Я тебя не убью.
Рабыня повалилась на пол и, едва слышно всхлипывая, принялась целовать госпоже ноги.
— Ну-ка, прекрати! — прикрикнула на неё Джамина. Решение проблемы понемногу вырисовывалось в её утомлённом сознании. — Да, я тебя не убью, но и не могу допустить, чтобы ты оставалась в доме. Поэтому мы сейчас немного отдохнём, а затем я отвезу тебя в порт и продам на любой из отплывающих кораблей. Ты хорошенькая и послушная, думаю, обращаться с тобой будут бережно. С остальным ты, хм, справишься без моих советов. Но запомни: ты должна всем говорить, будто тебя продала жена твоего хозяина, из ревности. Ясно тебе?
— Конечно, госпожа! Сделаю всё, что вы прикажете!
— Очень хорошо. Сделаешь это, и тем самым расплатишься за подаренную тебе жизнь. А теперь… давай спать. Ложись рядом, захочешь оправиться — ночная ваза под кроватью, а почувствуешь голод — вон поднос с фруктами. Из комнаты я тебе выходить запрещаю.
— Да, госпожа, — со слезами на глазах прошептала Зин-Зан. Джамина выглянула в коридор и приказала пробегавшему мимо мальчишке-рабу передать управляющему, чтобы её никто до вечера не смел беспокоить. Потом она заперла дверь, и две обессиленные девушки — госпожа и рабыня, — уснули, едва их головы коснулись подушек. Страх, горечь, боль потери — всё это было смыто всесокрушающей волной усталости.