Наследство Пенмаров
Шрифт:
Миновало еще два долгих года судебных разбирательств, а потом произошло несчастье. Апелляционный суд решил дело в пользу Жиля, а решение суда низшей инстанции отменил.
– Я подам апелляцию в палату лордов! – кричала мать, вне себя от горя. – Я никогда не сдамся, никогда!
Но палата лордов решила дело не в ее пользу. Годы бесполезных судебных тяжб и бесконечных расходов окончились поражением.
И все-таки она не сдавалась. Надо спасти хоть что-нибудь из руин надежд, решила она. Она поедет в Пенмаррик, помирится с Жилем и уговорит его разрешить ей хотя бы время от времени посещать дом. Тщетно мы с Робертом Йорком объясняли ей, что у Жиля нет причин переходить
– Хорошо, – сказал я с присущим шестнадцатилетнему юнцу, который пытается проявить независимость, агрессивным вызовом. – Поезжай туда одна, если хочешь. Но не рассчитывай, что вместе с тобой буду понапрасну тратить время и я.
– Хочешь или не хочешь, но ты со мной поедешь! – Мать очень хорошо умела справляться с бунтующими шестнадцатилетними юнцами. – Роберт, напомни юноше о его сыновнем долге!
– Марк, ты действительно должен поехать с матерью, – послушно сказал Роберт.
Я сдался, демонстрируя крайнюю степень недовольства, а мать каким-то образом удержалась от того, чтобы не надрать мне уши.
В этот свой третий приезд в Пенмаррик я впервые встретился с детьми Жиля, Реймондом, Харри и Клариссой. На самом деле у Жиля был только один ребенок, мой двоюродный брат и ровесник Реймонд, но покойная жена Жиля пожалела своих осиротевших племянника и племянницу, и Жиль принял на себя обязанности опекуна, позволив ей привести их в дом. Харри, приемному сыну, было к тому времени восемнадцать; сестра его Кларисса была на год или два моложе нас с Реймондом. Я не знал о них почти ничего и позднее, в особенности в том, что касалось Клариссы, понял, что лучше бы мне так и оставаться в неведении. Почему же я невзлюбил Клариссу? В шестнадцать лет, когда мы впервые увиделись, я уже мог оценить ее внешность, но меня никогда не привлекали смуглые девушки, возможно, потому, что они напоминали мне мать с ее высокомерием; к тому же моя нелюбовь к Клариссе не была просто неприятием ее красоты. По зрелом размышлении я стал подозревать, что все началось с нашей первой встречи на ступенях Пенмаррика, когда она оскорбила меня с жестокостью пятнадцатилетней школьницы и дала понять, с какой злобой и с какими ее ужасными последствиями мне предстоит столкнуться, когда мы станем старше. Может быть, уже в тот первый раз, когда я увидел Клариссу, я почувствовал, что ее влияние на мою жизнь не будет благотворным.
Неприятности начались, чему удивилась лишь моя мать, когда дворецкий не пустил нас в дом. Мать немедленно потребовала, чтобы к нам вышел Жиль, но испуганный дворецкий сказал, что мистер Пенмар нездоров и никого не принимает. В этот-то момент мне и пришла в голову несчастливая мысль поговорить с кузеном Реймондом; вероятно, мне казалось, что двум шестнадцатилетним юнцам договориться проще, чем их родителям, но я ошибся. Когда Реймонд осторожно вышел в холл, первое, что он сделал, – это погнал меня со двора, словно я был заражен желтой лихорадкой.
– Убирайся отсюда! – заорал он, при этом умудряясь не терять обаяния, которое я сразу же ощутил. Это был высокий юноша с изнеженным ртом, мягкими кистями рук и надутым выражением лица. Возвысив свой голос так, чтобы он был слышен и моей матери, которая вместе с Робертом ждала в экипаже, он добавил: – Знайте, Пенмаррик никогда не будет вашим, так что убирайтесь в свой Лондон и хоть сдохните там, мне до этого нет дела.
– Ну-ну, старина, – вежливо сказал я в манере, которую освоил за годы учебы в Итоне,
Он свалился как подкошенный.
Я как раз наслаждался плодами рук своих, когда входная дверь распахнулась и передо мной предстал гораздо более серьезный соперник, чем мой неудачливый кузен Реймонд. Его приемный брат Харри был высок, силен, широкоплеч и обладал кулаками, которые принудили меня быстро, но красиво ретироваться.
– Черт бы тебя побрал, ублюдок, – сказал Харри Пенмар сквозь зубы. – Убирайся к чертям собачьим, пока не пожалел, что явился сюда.
Прежде чем я успел придумать ответ, появилась его сестра. Она промчалась мимо него и опустилась на колени у неподвижного тела Реймонда. Грудь ее вздымалась от возбуждения. Будь у меня возможность, я бы рассмотрел ее получше, но в тот момент голова моя была занята обдумыванием ответа Харри Пенмару, а ноги – увеличением расстояния между нами.
– А сам-то ты кто? – высокомерно протянул я, стараясь замаскировать факт своего полного отступления. – Тоже мне легкая кавалерия перед атакой!
Ответила мне девушка. Она наблюдала с верхних ступенек лестницы, как я отступаю по хрустящему гравию дорожки, и, обернувшись, я уже не увидел ничего, кроме горящих темных глаз и охваченного дикой страстью рта.
– Уродливая тварь! – презрительно выпалила она. – Жирный, мерзкий кретин, убирайся и прихвати с собой свою отвратительную мать! И никогда – никогда! – не приближайся больше к этому месту!
Несмотря на врожденную агрессивность и тот апломб, который прививают в элитных школах, я все же был более уязвим, чем хотел признать. Шестнадцать лет – очень чувствительный возраст. Я знал, что полноват, что, несмотря на значительное сходство с матерью, не унаследовал ее привлекательной внешности. К тому времени я понял также, что уже никогда не стану высоким. И все же мне не понравилось, что девушка, к тому же одних со мной лет, заявила мне в лицо, что я невысокий, толстый и невзрачный.
Я все еще смотрел на нее, и щеки мои уже начинали гореть от бессильного гнева, когда моя мать голосом, который остановил даже Харри Пенмара, позвала меня из экипажа:
– Марк! Мы немедленно уезжаем!
Так завершилась моя третья поездка в Пенмаррик, столь же безуспешная, сколь и попытки моей матери получить Наследство через суд. Наше дело оказалось проиграно; задобрить Жиля было невозможно; Пенмаррик навсегда уплыл из моих рук.
Вот тогда-то я впервые увидел, как плачет моя мать. Она смотрела на исчезавший из поля зрения Пенмаррик, и две большие слезы катились у нее из глаз. Но когда Роберт взволнованно предложил ей свой платок, она сделала резкий отрицательный жест.
– Убери его, глупец, – сказала она, властная даже в горе, и подняла голову чуть выше. – Ну вот и все, я полагаю. Я возвращаюсь в Лондон и посвящу свое свободное время занятиям более достойным, чем судебные тяжбы. Может быть, женскому суфражистскому движению. Это достойная цель. Или борьбе за контроль над рождаемостью.
Роберт и я обменялись взглядами, полными ужаса, но промолчали, чтобы не расстраивать ее еще больше. Уж мы-то знали, что она никогда не откажется от желания вернуть Пенмаррик, пусть даже никаких надежд как будто и не оставалось. Во всем, что касалось Пенмаррика, моя мать была слишком одержима, чтобы признать полное и окончательное поражение. И жизнерадостна настолько, что, когда мы прибыли в гостиницу «Метрополь» в Пензансе, она уже успокоилась и смогла начать обдумывать планы на будущее. Думать о Пенмаррике, по крайней мере в тот момент, было невозможно, но я, по ее мысли, оказался ему достойной заменой.