Наследство
Шрифт:
Ниже по течению был другой городок, где Пётр Первый строил корабли, основал металлургические заводы. Вот туда поставлял свою продукцию крепостной городишко, из его леса вытёсывались высокие мачты, а всякая негодная древесина шла в доменные печи, чтоб воплотиться потом в звонких якорных цепях и на пауков похожих якорях, в пушках с лилово-чёрными толстыми стволами, чьи шипящие ядра наверняка крушили стены Азова.
Позже, уже при Екатерине, рассказывала мать, когда приводилось в порядок административное деление, Осиновый Куст статус города утратил, стал называться селом, но традиций своих не растерял, шумные
Мать рассказывала и о бурных годах революции. Один рассказ и посейчас жил в памяти Евгения Ивановича – о Дикаре, буйном матросе-балтийце, нагрянувшем в село в начале восемнадцатого. Был он уроженцем Осинового Куста, но, как часто бывает, до флота его никто не запомнил, жил, как все его сверстники в бедных семьях – в нужде и заботе, с трудом одолев три класса церковно-приходской школы.
Но вот возвращение его запомнили все сельчане. Чернобровый, с кустистыми волосами, розовощёкий моряк-крепыш появился в волисполкоме в зимний день. Удивлённому и сильно испуганному председателю приказал собрать митинг.
– Да о чём митинговать? – спросил председатель. – Только недавно колготили народ…
– Серость ты лесная, – сказал Дикарь (впрочем, его пока звали по фамилии – Попов, это прозвище за ним после закрепится), живёшь, как крот в подземелье, ничего не знаешь. Ты слыхал, какие в Питере весёлые дела были? Конец буржуям приходит, а у тебя тут псиной воняет, в селе пять церквей перезвон малиновый устраивают. Небось и дома иконостас целый в переднем углу? Ну, признайся?
Председатель засмущался, пожелтевшими от табака пальцами тронул усы, начал покряхтывать.
– Да как тебе… вам… – засипел он, – баба, курва мокрохвостая…
– Кто в доме хозяин, – спросил напористо Попов, точно за рубаху затряс, – ты или курица?
– Хозяин, известное дело, тот, кто штаны на пупке носит, – засмеялся председатель.
– Вот, знаешь, а порядка наладить не можешь. Баба у него, вишь, штанами руководит! Чтоб не было такого, понял, иначе штаны на заднице не удержишь…
Моргал глазами председатель, от волнения шарил по карманам, точно потерял чего, а Попов продолжал:
– Митинг ныне соберёшь. О текущем моменте будем гутарить…
– Дикарь какой-то, – хмыкнул председатель. Но митинг собрал. С той поры к матросу кличка и прилепилась – Дикарь.
На митинг Дикарь пришёл в матросской форме, чем неслыханно удивил односельчан. Особое восхищение вызвали его брюки-клёш, напоминавшие две сшитые между собой женские юбки. С восторгом глядела сельская мелкота на деревянную кобуру с торчащим воронёным маузером, а бабы, сбившись в стайку, точно стадо овец, охали удивлённо, прихлопывали в ладоши. Дикарь, не обращая внимания на эти восхищённые взгляды сельчанок, распахнув бушлат, говорил с крыльца волисполкома страстным, срывающимся голосом:
– Дорогие согражданы, докладаю вам, что мы, флотские, прихлопнули эту поганую «учредилку» – учредительное собрание. Анатолий
Дикарь говорил долго, мужики слушали, топтались от мороза, прихлопывали рукавицами, а бабы застыли, как каменные. Первыми зашевелились ребятишки, начали оделять друг друга кулаками, но матрос зычно крикнул: «Притихни, братва!» – и мелкота опять замолкла, уши оттопырила. Вот таким он и запомнился односельчанам.
Странное дело, вроде никакой Попов не начальник, а даже попы попритихли, колокольный звон почти совсем прекратился, только по престольным праздникам и бухали в колокола.
Вскоре женился Попов на сельской красавице Лукерье Ивановой, первым из сельчан не стал венчаться в церкви.
Вскорости, рассказывала мать, назначили Попова председателем уездной ЧК, и он рыскал по сёлам на гнедом дончаке, нагоняя страх на зажиточных крестьян и священников.
А в конце лета девятнадцатого взбунтовалось село Зенкино. Вооружённые мужики обстреляли землемеров, приехавших в село нарезать новые земельные наделы, одного убили, а двое остальных еле успели ускакать.
Дикарь приехал в Зенкино под вечер, на площади остановил взмыленного коня, по ногам которого стекала белёсая пена, выхватил маузер, начал стрелять вверх. Стрелял он долго, наверное, пока не кончились патроны. Потом, когда стрельба утихла, из домов осторожно начали выползать мужики, потянулись на площадь, с интересом разглядывая незнакомого морячка, гарцующего на коне в своей диковинной, чёрно-дегтярной форме. Попов подождал, пока соберётся народ, спрыгнул с лошади, похлопал себя по коленям, растёр затёкшие ноги, снова маузер выхватил из кобуры, отчего толпа, точно испуганное стадо, шарахнулась назад. Испуг этот улыбку вызвал на лице Попова, он маузер свой в толпу бросил, крикнул:
– Держите!
Какой-то мужичонка в полушубке рваном – одежда не по сезону – воронёную игрушку эту поймал, как мяч, неуклюже прижал к груди, и толпа первый раз удивлённо ахнула. А моряк, ещё приблизившись к толпе, крикнул:
– Что ж получается, гражданы? Советская власть к вам со всей душой, землю вам поделить решила, а вы бунтовать! Кровушку пущать? В бараний рог такие прохождения надо скручивать! – и вдруг, сверкнув глазами сливовой темноты, спросил тихо: – Кто зачинщик, называй быстро?
Удивлённая толпа ещё раз ахнула, зашевелилась, вспыхнули разговоры:
– Ишь чего захотел!
– Хрен тебе в сумку!
– Катись отседова!
Попов с места не стронулся, только руку поднял, пошевелил смоляными усами.
– Ещё раз, гражданы, прошу – называй зачинщиков!
Из толпы вперёд вывалился Егор Наумов, известный зенкинский конокрад, мужчина в сажень, плечи и грудь как у бугая, покатые, широченные, тоже засверкал глазами.
– Ребята, откуда прынц этот появился, чего ему от нас надо? Может, ты тоже вслед за тем начальником земляным поплыть хочешь, а?