Наследство

Топорков Владимир Фёдорович

– Выходит, Степан, мы в колхозе зарплату не платим?

– Почему не платите? Деньги регулярно люди получают.

Только я вам скажу, зарплата у нас как колесо, круглая для всех, хорошо ли работаешь, плохо ли – почти поровну получается. Вот и думаешь иногда – а на кой чёрт тебе шею больше других гнуть, коль честь всем одинаковая. А ведь мы все пока за зарплату работаем…

– Какой же ты выход видишь?

– А никакого. Не моё дело. Знаете, как говорят – в колхозе ума не надо, на это бригадир есть. Вот вы и думайте, вам деньги платят не

за физические усилия, а за то, что шариками в голове крутите.

– Выходит, мы опять к началу нашего разговора вернулись? Кто-то думай, кто-то делай, а моя хата с краю… Вот я тебя как раз и спросить собираюсь – почему ты активность свою утратил, живёшь, как в тумане? Раньше в любом деле – первый зачинщик, а теперь сник. Дома что-нибудь случилось?

Степан по коленям ладошками хлопнул, засмеялся:

– Вопросы легче задавать, дорогой Егор Васильевич. Говорят, один столько задаст, что и сто головастых не ответят. А дома что? Дома у меня всё нормально. Как у всякого: жена, дети, корова. И петух даже по утрам поёт. – Степан с вызовом посмотрел на председателя.

– Я тебя не про петуха спрашиваю. – Егор почувствовал издёвку, заговорил резко. – Мне бригадир Иван Дрёмов сказал, ты отказался свёклу выращивать. Так?

– Так, – закивал Степан.

– Вот видишь, – а ты тут петухом поёшь! Звено тебе доверяем, можно сказать, самое почётное дело, а ты корячишься, как мокрый телёнок, принцип свой устанавливаешь. Может, чести мало для тебя, что бригадир предложил, надо чтоб председатель. Ну вот я такую честь тебе делаю.

– Про телёнка, это вы зря, наверное, под горячую руку сказали. И про честь тоже. Вы вот лучше посмотрите, сколько свекловод получает…

– Сколько все…

– Вот именно. А работает сколько, а? Заря вытолкнет, заря вгонит! Я шаровку два года назад начинал в четыре утра, с восходом, потому что рядки лучше видно, и допоздна валандался. А молодые механизаторы на колёсных тракторах скачут, как на гонках, транспортные работы разные выполняют и зарплату больше получают, надо мной посмеиваются: «Давай, давай Степан, наяривай, ломай зрение своё на этих междурядьях, глядишь, к осени очки тебе купим, круглые такие, как фары».

– Так что же ты предлагаешь?

– А я ничего не предлагаю. Мне председателю предлагать – всё равно что учёного учить. Сами разбирайтесь, – и Степан поднялся с дивана, одёрнул ватник, завертел шапку в руках.

– Дисциплина есть, Плахов!

– А я дисциплину не нарушаю. На работу каждый день хожу, тут у вас ко мне вопросов нет.

Степан затопал сапогами, пошёл к двери кабинета.

– Мы ведь учились с тобой вместе, Плахов!

Степан задержался, повернулся вполоборота:

– Учились вместе – научились разному. Вот каждый своё дело и делает, – и, толкнув дверь, исчез в проёме.

Ушёл Плахов, а Дунаев над разговором задумался. Не состоялся откровенный разговор со Степаном, не стал он его слушать. Интересный расклад получается – вроде руководители на одном конце, а колхозники на другом. Давно работает

Дунаев и замечает, что трещина эта шире становится. Замыкаются люди, в нору, как звери, уходят. А ведь по-другому должно быть. Зарплата растёт, денег на книжках у каждого – хоть сундуки обклеивай, в домах достаток, а как на собрание – только трояком и заманишь и выступать не заставишь – разве только того, кому по должности приходится речи говорить. Степану он напрямую про активность сказал, думал, поймёт, и этот не понял, а о других что говорить. Со Степаном он как-никак в школе вместе учился, друг детства, только вот сегодняшняя беседа точно в разные углы их развела.

Может быть, в этом он, Егор, виноват? Думал об этом и ответа не находил. Вроде себя не жалеет, встаёт, пожалуй, раньше всех в селе, когда черти с углов не падают, допоздна в поле или на ферме, а вот чувствует, замкнулись люди в скорлупу, работу делают, точно осиновое лыко жуют. С горчиной лыко, поэтому и воротят лицо.

Нет, хозяйство его не в упадке, и урожайность вроде неплохая, и на фермах порядок, в районе похваливают. Егор Васильевич человек авторитетный, уважаемый, член бюро райкома, на виду у всех. И в области его фигура заметная, о «Восходе» в каждом докладе говорят, только чувствует Егор – не на тех рубежах колхоз сегодня стоит, не по своим возможностям. Вселилась инертность в кровь людям, и кажется, никакими лекарствами не излечишь.

А может быть, дисциплину надо подкрутить? Может, слабо кое-кого давит? Вон заведующий фермой сразу на прокурора стал кивать, дескать, не тронь меня – жаловаться буду. И Егор сник, перья, как мокрая курица, распустил. А власть не для этого дана, дисциплину, её в кармане никто не носит, сам порядки восстанавливай.

Снова раздался робкий стук. Кузьмин, согнутый вопросительным знаком, застыл на пороге.

– Что у тебя, Кузьмин? – Дунаев оторвал голову от стола, посмотрел недовольно.

– Тот же вопрос, Егор Васильевич! – завхоз улыбнулся через силу.

– Да разве вечер на дворе?

– Вечер не вечер, а день на вторую половину свернул. Сейчас не подпишешь, а там бухгалтерские крали разбегутся. Вот я с носом и останусь.

Кузьмин акт на колене расправил, протянул Дунаеву. Председатель спросил, улыбаясь:

– Ну а кто ж эти «неизвестные тебе лицы», а?

Кузьмин начал смущённо тискать шапку в руках:

– А вам это очень нужно, Егор Васильевич?

– Не нужно, а любопытно…

Кузьмин долго молчал, перебирал губами, точно про себя что считал, потом сказал:

– Митька Костыль, вот кто.

Ну, всё правильно. Механик райпотребсоюзовский Костыль – первый собутыльник завхоза. И вечно у них какие-нибудь шуры-муры происходят. Дунаев отложил ручку, на Кузьмина посмотрел внимательно:

– У него что, у Костылёва, завод по выпуску запасных частей имеется?

– Зачем завод? – ехидно заулыбался Кузьмин. – Просто с запасом мужик живёт. Запас – он карман не тянет и хлеба не просит… Поговорка такая есть.