Наталья

Гер Эргали Эргалиевич

Потом позвонила тетка, так что с ночлегом уладилось само собой: договорились, что Полина переночует у бабушки, отчитались друг другу в сегодняшних делах и обговорили завтрашние… «Привет Сапрыкину», — сказал Николай, положил трубку и только вернулся на кухню, как пошли звонки один за другим — телефон словно взбесился. На третьем или четвертом звонке прояснилось, что вышла «Вечерка» с соболезнованиями сослуживцев, многие только сейчас узнали. Проклюнулись и его ребятки: привет, Калмык, мы все знаем, завтра

придем. Если что надо, скажи… Другие спрашивали, что да как. «Она повесилась», — говорил он бесчувственным голосом, а дальше этого расспросы не шли — собеседники ахали, обмирали, плакали, — Николай со странным ощущением отчужденности и пустоты клал трубку на рычажки.

— Хочешь водки? — спросил он, возвращаясь после очередного звонка. — Тут открытая есть, специальная. Мама с утра, перед тем как, открыла и выпила рюмочку, вроде как на дорожку. — Он достал из шкафа початую бутылку, почти полную. — Я ведь все про нее знаю. Даже чем закусывала. Вот из этой рюмки она пила, — он достал из сушилки мамину рюмку, поставил на край стола, между собой и Натальей. — Граммов по пятьдесят, а?

Наталья молча смотрела то на него, то на рюмку.

— Алкоголичкой она не была, — заверил он.

— Знаю.

— Вот и отлично. Просто любила иногда посидеть за чистым столом, подумать. А лицо — она-то не видела — тяжелое такое, припухшее… такое, знаешь, когда человек думает, что жизнь не сложилась и уже на излете, вот такое лицо. Бутылки ей вполне хватало на две, три недели — без меня, конечно, то есть не при мне. При мне быстрее.

— Верю. — Наталья усмехнулась. — Может, все-таки поедем в Грачи?

Он мотнул головой.

— Не бойся, не напьюсь, самому страшно. Вчерашнего мне вот так…

— Ладно, — она махнула рукой. — Давай по пятьдесят. Только открой что-нибудь закусить — вон, огурчики.

Она пошла в прихожую, сняла шубу, Николай между тем вскрыл банку огурчиков и достал еще одну рюмку.

— А ничего, — выпив, оценила Наталья. — Ничего…

— То-то и оно, — сказал он, схрумкав огурчик.

— А про эту рюмочку да бутылочку я, представь, не хуже тебя знаю, — с некоторой натугой сказала потом Наталья. — Пока ты в армии был, мы с Надеждой Ивановной не одну бутылочку усидели. Вот так — по рюмочке, по одной…

Он промолчал.

— Ладно, пора и делом заняться, — подытожила Наталья, вставая.

— Не держала бы ты на меня зла, Наташка, — попросил он устало. — Я ведь и сам знаю, что кругом перед тобой виноват.

— Вот и знай себе на здоровье, — ответила она, усмехаясь и оглядываясь по сторонам, словно подыскивая себе дело. — Ничем не могу помочь.

«Ну и фиг с вами со всеми», — подумал он.

Они прошли в большую комнату, собрали банкетный стол, который, по детским впечатлениям,

представлялся Николаю огромным, но оказался довольно-таки скромных размеров. Сходили к Тосе, соседке, и одолжили еще один стол, точно такой же, составили их буквой «Т» и накрыли двумя белыми скатертями.

У Тоси же реквизировали стопки, фужеры, столовые приборы, тарелки; Наталья переписала одолженное, потом пустилась в сложные хозяйственные подсчеты, сколько чего везти с собой из Грачей — получалось много. Даже стульев не хватало. Николай сходил на ближайшую стройку, позаимствовал две тяжелые мерзлые сороковки, подпилил, положил на табуретки, потом Наталья застелила лавки полиэтиленом и покрывалами — получилось хорошо. В тепле доски разнежились, запахли талой водой. По комнатам потек свежий, знакомый запах, чуть ли не новогодний, только с горчинкой: доски были сосновые.

— Остальное завтра, — подытожила Наталья.

Он кивнул: завтра так завтра.

— Чаю хочешь?

— Поставь, — согласился он, заваливаясь на мамин диван. — А я полежу, извини. Набегался за день.

— Ладно, отдыхай. — Наталья резко пошла в прихожую, вернулась одетая, с сумкой. — Только смотри, не дури. Будет худо — бери такси и дуй к бабке. Понял? Давай, до завтра.

Он поплелся за ней в прихожую.

— Пока, сказала Наталья.

— Пока, — ответил он, закрывая дверь. Слышно было, как она спускается вниз по лестнице. «Обиделась», — подумал Николай, потом пошел по квартире, выключая повсюду свет: в прихожей, на кухне, в большой, заставленной белыми столами комнате. «Ну, вот, — подумал он. — Наконец мы с тобой одни. Ты где?»

«В туалет не ходи, — предупредила мама. — И включи-ка свет в большой комнате, я хочу видеть эти пустые белые столы. Вот так. Давай посидим здесь, сынку».

— Погоди, — прохрипел Николай, метнулся на кухню и вернулся с маминой рюмкой водки, поставил во главе стола, перед мамой, и накрыл ломтем черного хлеба. — Вот так, — сказал он, отходя и присаживаясь на лавку. — Теперь давай.

8

И совсем на ночь глядя, в двенадцатом часу, телефон звякнул и залился истеричной междугородной трелью; вспомнив о жене, Николай выскочил в коридор, схватил трубку и услышал ее далекий, жалеючий, оробевший в эфирной пустоте голос:

— Коль, ты? Алло!

— Я, — сказал он. — Здравствуй, Танюшка.

— Здравствуй, папка, — отозвалась она. — Я вчера весь вечер звонила, и сегодня… Ты у бабушки был, да? Как она?

— Ничего, ходит. Я, правда, весь день на ногах, в городе, утром только и виделись. Вроде ничего…

— А что с мамой? Когда похороны?

Он собрался было выговорить то, что говорил сегодня по телефону раз двадцать, — и не смог. Не хватило духу. Затосковав, он сказал: