Наваждение
Шрифт:
– И ни разу не наведывались домой?
– Почему же – раз в год, на двухнедельные каникулы. Но со временем я перестал получать удовольствие от этих поездок. У меня осталось очень мало общего с родителями и родственниками. К тому же они почему-то считали меня каким-то диковинным чудаком. Разговаривать с ними было трудно, и я перестал признавать Дерриваль своим домом. Всякий раз, возвращаясь к себе в общину, я испытывал смешанное чувство печали и облегчения. А когда пятнадцатилетнее обучение окончилось, – продолжал дядюшка, – я знал уже все, чему могли научить боженильские наставники. Теперь я мог бы и сам стать одним из них. Имелся и другой выбор – вернуться в общество в качестве Возвышенного во Дерриваля. Я же предпочел отречься от мира людей ради моего искусства. Возможно, это был поступок человека
– Что ж, дядюшка, по-моему, это благородный выбор, – сказала Элистэ.
– Ты правда так думаешь, милая? – с надеждой спросил Кинц.
– Конечно. Но почему вы никогда прежде не рассказывали мне эту интересную историю, а сегодня рассказываете? А, я догадалась, вы хотите, чтобы я отвлеклась от своих тревог.
– Умная девочка! Ты такая сообразительная, мне за тобой просто не угнаться!
– О, если бы это было правдой! Но я рада, дядюшка, что вы мною довольны. И все же, – заключила Элистэ, – мне такая жизнь не понравилась бы. Хорошо, что я не обладаю волшебным даром.
– Как знать, как знать. В нашем роду он передается по наследству. Если ты как следует покопаешься в себе, то можешь обнаружить скрытый талант. Представь только, милая, какое сокровище ты обретешь! А я бы с радостью тебе помог.
– Ну уж нет! Спасибо. Хватит с меня уроков, занятий и всех прочих подобных ужасов. Я хочу интересной жизни, хочу новых событий, развлечений.
– Для меня развлечение – «Голубая кошечка». А для тебя?
– Мне будет весело в Шеррине, я знаю! На следующей неделе я отправляюсь туда. Мне предстоит стать фрейлиной Чести при ее величестве. Подумать только – всего несколько дней, и я окажусь при дворе!
– Никогда не бывал при дворе, – вздохнул дядюшка Кинц. – И что же тебя там ожидает, моя дорогая?
– Все лучшее на свете, дядюшка. Там будут самые знаменитые люди из известных фамилий, музыка, танцы, театры, кукольные представления, игры, охоты, балы, пикники, званые ужины, маскарады, великолепные туалеты, драгоценности и много-много всякого другого. Все хотят попасть ко двору.
– Так-таки все?
– Ну, все, кто может себе это позволить, конечно. Все, кто хочет находиться в центре.
– В центре чего?
– Новостей, удовольствий, всего лучшего, что есть на свете.
– В твоих устах это звучит очень заманчиво, милая. Надеюсь, ты не разочаруешься. Но я буду скучать по тебе.
– И я тоже, дядюшка. Однако не расстраивайтесь – я же уезжаю не в общину Божениль на пятнадцать лет. До Шеррина всего шесть дней езды в карете при хорошей погоде. Кроме того, я буду приезжать в Дерриваль несколько раз в год и приходить к вам в гости.
– Придется утешаться этим. Расскажи-ка мне, детка, о своем предстоящем путешествии подробнее.
Элистэ охотно повиновалась, сообщив дядюшке массу всяческих сведений о своих планах, надеждах, сомнениях, а также о гардеробе, который отправится с ней в Шеррин. Тема была столь увлекательной, что она на время совершенно забыла о Дрефе сын-Цино. Кроме того, по ее глубокому убеждению, с той самой минуты, как дядюшка Кинц согласился ему помочь, Дрефа можно уже считать спасенным. Несмотря на свою кажущуюся рассеянность и беспомощность, дядюшка неизменно делал все, за что брался. Ни разу Элистэ не приходилось разочароваться, если Кинц во Дерриваль ей что-то обещал. А сейчас он ясно и недвусмысленно согласился помочь. Вот почему Элистэ беззаботно болтала о грядущей шерринской жизни всю дорогу: и в лесу, и возле пруда, и среди полей, когда они пробирались меж виноградников к замку. Дядюшка Кинц слушал племянницу с неослабевающим интересом. Лишь когда они оказались возле каретного сарая, находившегося в непосредственной близости от конюшни, он предостерегающе поднес палец к губам. Элистэ тут же умолкла. Они осторожно обошли постройку с южной стороны, остановились и выглянули из-за угла.
Луна светила почти у самого горизонта, окутывавшие ее облака заметно поредели. От угла до приземистого
– Стало быть, это кузнец? – почти беззвучно прошептал дядюшка Кинц. – Отличный, здоровый экземпляр. Какая замечательная мышечная масса!
– Да, редкостный громила. Как же нам мимо него пробраться?
– Придется прибегнуть к чарам. Но ты не пугайся, обещаешь?
Элистэ кивнула, и дядюшка одобрительно погладил ее по щеке.
– Какая храбрая девочка.
Он сложил руки на груди, склонил голову и застыл. Элистэ наблюдала с любопытством. Трюки дядюшки Кинца всегда были необычайно увлекательны. Что он придумал на сей раз? Может быть, Поющее облако, как на день ее рождения в прошлом году? Огненные цветы? Призрачного жирафа? Шли секунды, но ничего не происходило, и на смену любопытству пришло беспокойство. Обычно чары дядюшки срабатывали моментально. Может, на этот раз у него ничего не получится? Вдруг искусство подвело его именно тогда, когда оно нужнее всего? Элистэ уже хотела задать дядюшке вопрос, но тут Кинц заговорил: забормотал себе под нос речитативом что-то невразумительное. Голос у него при этом был странный – гораздо более глубокий и властный, чем обычно. Он дышал размеренно и ровно, на лице застыло бесстрастное выражение – столь мало ему свойственное, что Элистэ на мгновение померещилось, будто рядом с ней не ее милый дядюшка, а какой-то суровый незнакомец. В недоумении она уставилась на старика, и вдруг ей показалось, что облик его меняется. Точнее, что-то начало происходить с воздухом вокруг Кинца: он сгустился, закружился водоворотами, так что глазам стало больно. Элистэ потерла веки, но лучше от этого не стало. Может быть, дело не в глазах, а в ее сознании? Элистэ догадывалась, что чары дядюшки влияли не на окружающий мир, а на восприятие человека, поэтому ее глаза в данный момент не имели никакого значения – колдовство проникало прямо в мозг. Хоть она любила старика и доверяла ему, разум ее инстинктивно воспротивился чарам. Она не знала, как от них защититься. Прямо на глазах дядюшка Кинц вдруг растаял в воздухе. Элистэ ахнула, уронив лампу. Вместо дядюшки появился гигантский волк, гораздо крупнее любого настоящего волка. Серая шерсть чудовища светилась во мраке, грудь покрывал белый и пушистый мех, светлые глаза мерцали зеленым сиянием.
«Это дядюшка Кинц», – успокаивала себя Элистэ. Она тяжело дышала, сердце чуть не выпрыгивало из груди, мышцы напряглись, и она едва удерживалась, чтобы не пуститься наутек. «Это дядюшка Кинц. Он сказал мне, чтобы я не пугалась, и я ему обещала». Если бы у нее было хоть немного времени, она бы обязательно сумела уговорить себя, но его-то как раз и не хватило – ужасные превращения происходили слишком быстро. Элистэ вдруг почувствовала, что и сама меняется. Тело ее согнулось, ноги невероятным образом искривились, руки удлинились, нижняя челюсть выпятилась вперед, зубы и ногти заострились. Все ее существо охватил ужас. Она чувствовала, как помимо ее воли кости, суставы и мускулы меняются, как отрастают уши, из копчика вытягивается хвост, тело обрастает густой шерстью медового цвета. Земля почему-то вдруг оказалась перед самыми глазами, когти вцепились в почву. Элистэ ощутила, как сзади у нее покачивается длинный пушистый хвост, как раздуваются чувствительные ноздри, а длинный свисающий язык ласкает ночная прохлада. Она затрепетала от ужаса, и тут же уши ее прижались к черепу, пасть ощерилась, спина выгнулась дугой, а шерсть встала дыбом. Элистэ хотела закричать, но вместо этого из ее уст вырвался волчий вой.
– Успокойся, моя бедная деточка, – прохрипел гигантский волк голосом дядюшки Кинца. – Тебе нечего бояться.
– Что со мной происходит?! – взвизгнула Элистэ с явно волчьими интонациями. Собственный голос поразил и испугал ее, хвост сам собою поджался к ногам.
– Ничего особенного, милочка. Ты абсолютно не изменилась, и я тоже. Все происходит не на самом деле.
– Нет, на самом! Верните меня в прежнее состояние!
– Деточка, ничего не изменилось. Верь своему дяде и не бойся наваждений. А теперь пойдем, бери свою лампу и вперед.