Наводящие ужас
Шрифт:
– Вы или Гораций Коди? Вас пытаются убить в качестве самозванца или принимая за настоящего Коди?
Эта худощавая особа не слишком-то воздействовала не мое мужское естество, но по части здравомыслия оказывалась настоящим кладезем.
– Это предстоит выяснить, - ответил я.
– Эти раздвижные двери позади, - вмещался Мэйсон, - мизинцем высадить можно. Проще, чем пакет молока откупорить. Можно, я помогу даме?
Парень выразительно посмотрел на свой пистолет, ранее отобранный Антонией. Протянул руку:
– Отдайте ствол, а? Я покачал головой:
– Извини,
Секунду-другую парень стоял не шелохнувшись: потрясенный и обиженный до глубины души. Потом бросил быстрый взгляд на дверь, сквозь которую вышла Антония.
– Вы же вернули пистолет ей!
– Она видела настоящего Коди, убеждена: я - совсем не тот человек. И сестра твоя уверена в том же самом. Но ты ведь не считаешь меня правительственным агентом, верно?
– Я покачал головой: - Следовательно, и оружия не получишь.
Мэйсон издал непонятный горловой звук, развернулся и вышел вон, в спальню. Я хотел было окликнуть юнца, но сдержался. Если парню предстояло находиться поблизости, пускай находится в соседнем помещении. Так спокойней.
– Вы не слишком любезны, - промолвила Джо Бекман.
– Сударыня, - осклабился я, - при первой встрече с вашим братцем пришлось дать себе слово: столкнемся еще раз - обработаю кулаками до полной неузнаваемости. Я вообще-то не сторонник рукоприкладства, но здесь уж терпение лопнуло... Однако, посмотрите, парень цел и невредим! Уместно ли после этого толковать о любезности?
По правде говоря, я собирался изрезать Мэйсона мелкими кусочками, а потом скормить мексиканским или американским хавроньям, но вдаваться в подробности было недосуг.
Женщина засмеялась:
– Успеем выпить по стаканчику?
– Прекрасная мысль!
– встрепенулся я. И тотчас возвратился к бару.
В дверь постучались. Женский голос промолвил с отвратительным английским выговором:
– Пшошу пшошения! Пшинесля польотенца длья ванни!
– Одну секунду.
Я сделал несколько быстрых шагов, определил полный стакан в руку Джо Бекман. Рука, восхитительным образом, не дрожала.
– В ванной, - сообщила Джо еле слышно, - целый ворох полотенец. Я побывала там после... освобождения.
– Понимаю...
Я очень громко объявил:
– Иду-у!
Прежде чем ухватиться за дверную ручку, я дозволил себе роскошь сделать глоток. Больше было просто нельзя. Греэр уже, по всей видимости, занял огневой рубеж и не без любопытства ждал, как повернутся дальнейшие события. Того же самого ждал и я. Только с гораздо большим трепетом.
Дверь отворилась.
Горничные, увы и ах, не носят больше чопорных длинных платьев с кружевными, образцово накрахмаленными передниками: прекрасный обычай, несправедливо и незаслуженно преданный забвению. Наглость горничных возрастает в прямой пропорции к свободе наряда. На этой особе красовались мешковатые джинсы и свободная рабочая рубаха навыпуск. Это было уже немного чересчур даже для захолустного мексиканского мотеля. Впрочем, принимая во внимание то незначительное обстоятельство, что гостья моя горничной наверняка не числилась, некоторую вольность
Фигура пришелицы оказалась вполне бесформенной. Перезрелая девка смахивала на объемистый мешок картофеля. Прошу прощения, учитывая известные телесные выпуклости, должен сказать: на мешок арбузов.
– Исвиняюсь бешпокоить сеньор, - прошепелявила "горничная".
– Un momentito, рог favor...
Коротко стриженная, черноволосая, весьма решительная особа протиснулась мимо меня. Изобразила извиняющуюся гримасу. Лет тридцать. И не такой уж картофельный мешок, как с первого взгляда показалось. Я намеренно притер ее к дверному косяку, притворяясь то ли подвыпившим, то ли не в меру похотливым янки. Бесформенное тело оказалось почти литым, сбитым и сколоченным на совесть. Под рубашкой навыпуск таился немалый запас физической силы. Ни малейшего намека на обвислую дряблость: мускулы и кости. Чуток жира, вернее, здоровой жировой прослойки, как оно и полагается даме. Больше ничего.
– Пшостите, сошалею бешпокоить сеньора, - повторила женщина, застенчиво улыбаясь.
– Помилуйте!..
Я отступил и выплеснул содержимое стакана в лицо новоприбывшей.
Правая рука моя вознеслась вместе с пластиковым стаканом, и тот же час опустилась, нанося рубящий удар по груде зажатых в охапку полотенец. Полотенца грохнулись - не упали, а именно грохнулись, ибо в них было вложено что-то увесистое. Надлежало полагать, шестизарядное. Или автоматическое, не знаю.
Левой ладонью я ударил даму в грудь - без малейшего снисхождения к полу противницы. Левой ступней я совершил одну из лучших, чистейших подножек в многогрешной своей жизни. Женщина опрокинулась.
Разбираться в груде шлепнувшихся купальных аксессуаров было некогда. Револьвер - или пистолет, если там обретался пистолет - надлежало оставить на потом. Опрокинувшаяся тварь опомнилась.
Она вскочила очень легко, по-тигриному, что весьма поражало в особе столь неуклюжей с виду и столь мало приспособленной для акробатических упражнений. Сразу почуяв неладное, я успел шарахнуться, и лишь этим уберегся от смертоубийственного пинка в живот. Невзирая на стакан виски, опорожненный прямиком на физиономию, дама сия пришла в боевую кондицию исключительно быстро.
И в какую кондицию, господа хорошие!..
Не считаю себя рохлей; могу, вопреки обманчиво хрупкому сложению, выстоять несколько раундов против хорошего бойца - если тот не станет использовать ножей, метательных звездочек, ремней со стальными когтями и прочей вспомогательной снасти. Короче, способен более-менее прилично защищать свою персону от личностей враждебных и просто неприязненных.
Однако эта фурия сделала бы из меня размазню в течение минуты!
Я отступил еще на шаг. Вступать в поединок с людьми, заслуженно имеющими черный пояс, в нашем деле не рекомендуется. Девка непроизвольно потянулась к упавшему свертку, я пнул ее под коленку, наплевав на собственные шестьдесят три года, опять отскочил - и, как пишут в дешевых романах, события начали развиваться весьма стремительно.