Шрифт:
Из тех старых поцев, которые бьют баклуши в садике, что на углу авеню N и Ошен авеню, самый поцеватый - старик Гутгарц. А может статься, что и не только в садике, а во всём Бруклине. Восьмой десяток шлимазлу пошёл, а он всё не угомонится. Сегодня, чтоб у него на роже прыщ вскочил, Розалию Наумовну возьми и спроси:
– Сенечка-то ваш, не в обиду будь сказано, не из этих?
– Каких «этих»?!
– всполошилась Розалия Наумовна.
Гутгарца она, как и все завсегдатаи садика, терпеть ненавидела. Грязный язык у того на удивление гармонично сочетался с феноменальным
– Этих, - Гутгарц облизнулся, гнусно хмыкнул и уточнил.
– Тухесников.
Розалия Наумовна ахнула и схватилась за сердце. Предположить, что Сенечка... Кровинка её. Единственная. Как только земля таких носит?!
– Как таких земля носит!
– озвучила мысли Розалии Наумовны старуха Гуревич. Была она с одесского Привоза и за выражениями в карман не лезла.
– Хазер, старый дрек! А ну пошёл отсюдова, шмекеле, вонючий шайцман, поц, чтоб ты сгорел!
Гутгарц, втянув плешивую голову в плечи, ретировался, а Гуревич принялась хлопотать.
– Ох, Розочка Наумовна, - причитала Гуревич, обмахивая задыхающуюся от гнева соседку по лавке последним номером «Еврейской газеты».
– Азох-н-вей, Розочка Наумовна! Чтоб он сдох, этот шмаковатый Гутгарц, чтоб он уже ухезался, чтоб он своим ртом кушать не мог!
Гуревич сделала перерыв, удостоверилась, что Розалия Наумовна приходит в себя, и задумалась. Гутгарц Гутгарцем, но нет ли в словах старого склочника доли истины? Сенечке уже...
– Сколько Сенечке лет, чтоб он был здоров?
– Тридцать два, - всхлипнула Розалия Наумовна.
– Он ещё киндер.
– Киндер, - задумчиво поддакнула Гуревич.
– А что ж он, жениться не надумал ещё? Или не на ком?
Розалия Наумовна смешалась. «Мальчику рано жениться», - говорила она последние десять лет каждому, кому приходило на ум задать этот вопрос. И действительно, Сенечка совсем молодой, очень серьёзный и такой ответственный. Шутка сказать, работает не где-нибудь, а в банке, и не кем-нибудь, а программистом. И не за гроши, как рыжий Лёвка, Гутгарцевский внук, балбес, который баранку крутить и то не умеет, а за большие деньги. И потом, найти не шиксу какую-нибудь, а неиспорченную хорошую девочку в наше время так трудно. И, наконец, у Сени есть мама, которая постирает ему и приготовит лучше любой девочки, к тому же забесплатно.
– Так что ж не женится-то?
– повторила вопрос настырная Гуревич.
Розалия Наумовна осознала, что «Мальчику рано жениться» видавшей виды рыночной торговке уважительной причиной не покажется. И аргумент, что у мальчика есть мама - тем более: Гуревич произвела на свет шестерых и сбивалась со счёту, перечисляя внуков.
– Он скоро женится, - помимо собственной воли соврала Розалия Наумовна.
– У мальчика есть невеста.
По возвращении из садика она перебрала детские Сенечкины фотографии, всплакнула и занялась фаршировкой приобретённого в «Золотой рыбке» судака. Выложила его на блюдо, украсила луковыми кольцами и мучными клёцками. Закончив с рыбой, включила русский канал и принялась ждать.
– Я тут подумала, - говорила Розалия
Сеня едва не подавился клёцкой. Про девочек разговор не заходил с тех пор, как они с мамой выехали из Москвы в Нью-Йорк на постоянное место жительства, то есть не заходил целых двадцать лет. А до тех пор тоже зашёл всего один раз, когда конопатая Анька Петрова из пятого «Б» опростала бронзовую чернильницу прямиком Сенечке за шиворот.
– У Гореликов две дочки, - перечисляла между тем Розалия Наумовна.
– Идочка и Лиля. У Раппопортов Сонечка. У Зальцманов... нет, ну их, этих Зальцманов. Потом у Гутгарцев.
Не к месту вспомнив о Гутгарцах, Розалия Наумовна расстроилась и замолчала.
– Я подумаю, мама, - вяло молвил Сенечка.
Подумать было над чем. Девочек Сеня не терпел - с тех пор, как обнаружил, что нравятся ему исключительно мальчики. Не все, некоторые. А он - им. Наглое предположение поцеватого Гутгарца было таки правдой. Той правдой, которую не пережила бы Розалия Наумовна, случись ей узнать. До сих пор обходилось. Но теперь...
Сеню передёрнуло, стоило ему подумать о женитьбе. Тем более на дочке маминых знакомых. Интересно, сколько пройдёт времени с момента женитьбы до того, как его тайна перестанет быть таковой. Минут пять, наверное. Хотя, возможно, удастся отложить до ночи. Этой, как её... Сенечка покраснел от неудовольствия. Первой брачной.
***
Утро встретило прохладой и телефонным звонком. «Я назову тебя солнышком!» - голосом Юры Хоя возвестил мобильник из-под дивана в пять утра. Выудив аппарат, я простонала умирающей лебедью:
– Алло...
– Танцуй, Маня!
– гаркнула Анька-однокурсница.
– Нашёлся, недорого!
– Кто нашёлся? Какие танцы?
– одеяло свалилось на пол, и я судорожно пыталась подтянуть его рукой и ногой.
– Кандидат!
– торжественно сообщила Анька.
Сон как ветром сдуло. Я подскочила и одёрнула пижаму.
– Рассказывай.
Моя старшая и единственная сестра Дашка пять лет обитала в Америке. Замужем за самым настоящим америкосом по имени Роберт, который был всего на какой-то тридцатник её старше. Как этого Роберта угораздило подцепить на Арбате Дашку - особая история. Так или иначе, одному из них повезло. Дашка почему-то считает, что Роберту.
Оказавшись в Америке, сестра едва ли не с первого дня уговаривала меня переезжать – тушкой или чучелом. Убеждать ей особо не пришлось: в Москве держаться было и не за что, кроме должности экономиста в конторе «Рога и копыта», и не за кого – наши родители десять лет назад погибли в автокатастрофе. А там - всё-таки родная душа.
В Штаты я хотела позарез, а гражданину этих Штатов, Семёну Нихамкину, понадобилось ненадолго жениться. Кандидат в супруги («приличнейший человек» по словам Аньки) был оригинален. За фиктивный брак обладатели грин-карты просили двадцать пять-тридцать тысяч долларов. А мистер Нихамкин денег не хотел: он искал жену, которая понравится маме.