(Не)Падай

Квант Дарья

– Теперь можно выкинуть свою подушку за ненадобностью, – чуть позже в шутку сказал проснувшийся Клод. – Ты отлично справляешься с её ролью.

– Я польщена.

Тут, словно что-то вспомнив, Клод нахмурился.

– Ладно, мне пора собираться.

– Ты уверен, что у тебя всё в порядке?

– Более чем.

– Ладно. – Потянувшись от души, я встала с кровати. – Тогда я пойду.

– Увидимся, Нора. Не пропадай.

Поразительно на самом деле, потому что если кто из нас двоих имел привычку пропадать, так это точно не я. Иногда Клод пропадал так надолго, что даже Майк и Генри не знали, где он находился иной раз.

Вообще я много знала про распорядок его дня, но иногда у него бывали свободные от съёмок «окна», которые он проводил либо с нами тремя, либо в полном одиночестве

где-нибудь на краю Вселенной. И вот с таким Клодом я мечтала поговорить больше всего – с Клодом, который разделяет минуты бытия с самим собой; мне всегда было интересно, о чём он думал в подобные моменты, что его тревожило или, наоборот, радовало, что для него значила жизнь в эти мгновения и что для него значил весь мир. А может, ничего и не значил. Может, для него этот мир – всего лишь игра и он в ней великий притворщик, как некогда пел мой любимый Фредди^[3]. С другой стороны, притворщики держат своё лицо, свою маску и всегда стараются показать, что они не унывают, в то время как Клод наоборот был склонен к прямому выражению своего того или иного состояния, хоть и не говорил о первопричинах. Я не исключала, что иногда он врал, когда говорил, что всё хорошо, но он и так играет перед камерами слишком часто, чтобы постоянно играть ещё и в жизни на глазах близких людей. На то они и близкие, чтобы не стесняться выражать рядом с ними свои чувства, эмоции…

В общем, я в очередной раз запуталась, как путалась всегда, стоило лишь мне пробовать трактовать слова, действия и само поведение Клода. Для меня существовал только один самый важный факт, перечеркивающий всю эту путаницу, – то, как сильно я его любила, и этого одного чувства было достаточно, чтобы удовлетвориться своей жизнью. Иногда я понимала фразу «не сотвори себе кумира», ведь если сотворишь, то сосредоточишь свою жизнь исключительно вокруг и для него, и молча будешь довольствоваться простым общением, не смея даже и думать о чём-то большем, словно Он – божество, а ты – проводящий обряд жрец, если не жертвенный барашек на заклание. Раньше я много могла рассуждать на тему фанатов и кумиров, но когда сама стала фанатом, в голове образовался туман, уничтоживший трезвость ума, хотя я упорно пыталась доказывать себе обратное, тем самым создавая иллюзию персональной независимости от кого-либо и чего-либо.

После разбора полётов произошедшего на площадке небольшого конфликта моя связь с Клодом ненадолго прервалась. Я относилась к этому на удивление спокойно и вместо того чтобы судорожно переживать по поводу целых недель молчания, я занималась своими делами. После выставки нанятые грузчики вернули мои полотна обратно в мою мастерскую и, оказавшись в привычной обстановке, я снова начала творить. Я не могла представить своей жизни без этого. Почему я любила Клода Гарднера? Да за то, что он, сам того не зная, подсказал мне, кто я есть на самом деле. Увлечение Клодом – судьбоносное увлечение, и любому, кто спрашивал или ещё спросит меня, что дало мне то, что поверхностно окрестили «фангёрлингом», я могла ответить одно – «всё».

Кажется, я уже говорила о том, что в мире тысячи таких же как я людей, нашедших себя через увлечение кем-либо, и что не все являются диванными потребителями. За одно только это многие готовы простить своим кумирам всё, что угодно.

Спустя некоторое время в Интернете появились фотографии с одного светского мероприятия, на котором Клод предстал в очередном своём смелом образе. Как-то в одном из давнишних интервью Клод сказал, что считает одежду олицетворением своего состояния, и, вспомнив это, я весьма огорчилась, потому что сам образ Клода словно отдавал «похмельной» потрёпанностью и кричащим, не вполне осознанным им самим «помогите».

Глава третья

По прошествии времени у меня осталась одна губительная привычка – курить. Курить помногу до чувства тошноты. После всего случившегося в этом было для меня некое наказание.

Мы стояли с Майком и Генри около здания суда и молча дымили. Мимо нас прошёл адвокат Клода, держащий на подставке два стакана кофе. В одном из них определённо точно был американо без сахара, – уж предпочтения Клода я знала наизусть.

При взгляде на

адвоката во мне просыпались смешанные чувства: стыд, вина и прочие неприятные ощущения. Была и другая эмоциональная «смесь», под влиянием которой я выступала в суде, и именно она не позволила мне продолжать потворствовать тому, что происходило на протяжении долгих месяцев до этого. Это было чувство, какое обычно возникает у человека, стоящего у истока правосудия и своим словом способного творить это самое правосудие. Правосудие – то, за что я цеплялась в последнее время так отчаянно. Это слово подразумевало справедливость и необходимость поступать по соображениям совести.

– Кто из нас последний с ним разговаривал? – бесцветно спросил Майк.

Я таким же загробным тоном ответила:

– А есть какая-то разница? Из него всё равно слова не вытащишь.

– Но хоть что-то он говорил, – вспомнил Генри свою последнюю с Клодом встречу в специальной переговорной. – Спросил, как у нас идут дела.

– Это логично, ведь про себя говорить он не особо желает, – с деланным равнодушием высказалась я.

Меня не смущало, что мы с ребятами находились по разные стороны. Мотив у всех троих один – во благо.

Только буква закона и наказание способны даровать человеку искупление. Так считала лично я. Майк и Генри думали несколько иначе, но это не мешало нам стоять и разговаривать обо всём этом.

– Как её родители? – спросила я.

– Судя по их речи за трибуной, они настроены крайне агрессивно, – сказал Генри.

– Ещё бы. А что ещё они могут сделать?

– Чудесно, что ты понимаешь их, Нора, – Майк потушил сигарету об урну и выкинул её, – но Клоду бы не помешало, если бы кто-то понял и его.

Я слишком долго пыталась его понять и оправдывать его перед самой собой.

Многие со стороны могли подумать, что я холодна к Клоду и даже ненавижу его. Горько. Очень горько, что никто не знал, как сильно я его любила даже сейчас. И это не та глупая любовь, когда бабочки в животе и радостные взвизги от одной только встречи, и уж тем более не любовь сумасшедшая и абсурдная, которой страдали двинутые на голову поклонницы Теда Банди^[4], а любовь самая незавидная и давно потерявшая свою романтическую суть. Пожалуй, это была любовь-привязанность (не путать с привычкой), а она в тысячу крат сильнее обычной любви, потому что быть намертво привязанным к человеку означает отказаться от притязания на него и продолжать любить не как вторую половинку, а просто как человека очень родного, и вот в этом «просто» таилась вся мощь чувства.

Скоро пора было возвращаться в зал. Оказалось непривычно видеть Клода в строгом чёрном костюме. Он давно перестал носить что-то эпатажное и яркое и максимум ограничивался драными джинсами и кофтами с горлом. Увидев его в зале в очередной раз, я начала вспоминать.

* * *

Мода явление, как правило, непостоянное. Раньше она гордо шагала по земле с одной целью – одеть человека со вкусом и с удобством. В нынешнее время мода превратилась в какой-то цирк, целью которого было продемонстрировать всю фантазию того или иного модельера. Проще говоря, мода перестала иметь практический характер и стала искусством из-за очень сложных и нередко абсурдных форм одежды. Я не осуждала никакие модельные дома и даже сама являлась большой поклонницей творчества (а это иначе никак не назовёшь) Айрис Ван Херпен^[5]. Просто я не понимала, зачем звёзды рядятся в этот эпатаж как безмозглые куклы. Казалось бы, кто в здравом уме будет носить, например, три узких полоски ткани, едва прикрывающие всё самое интимное? Но такие личности были. Возможно, они больше не знали, как привлечь к себе внимание, а возможно – что большая редкость – имели намерение что-то сказать своим образом этому миру. Безусловно, существовал и коммерческий фактор – это сотрудничество между звездой и модельным домом. Словом, феномен экстравагантных одежд объясним в целом, но не в частности, если брать каждую публичную личность по отдельности, потому что публичные личности не отчитываются перед фанатами, почему они выбрали тот или иной образ. Они просто одеваются, как им вздумается, а те смотрят на них, как пастор на Священное Писание.