Не погаси огонь...
Шрифт:
Дрожащая, как в ознобе, с узелком заранее проверенных гостинцев, молодая женщина вошла под каменные своды. Устремилась к арестанту, стоявшему посреди комнаты.
– Брат, брат! – Она обняла его, начала гладить по плечам, с болью вглядываясь в его лицо. – Что с тобой стало!
Дверь за ними гулко затворилась. Полная иллюзия отъединенности от всего мира. Русанов, припав к «глазку» и «уху», весь обратился в напряженное внимание.
– Брат, ты узнаешь меня?
Арестант отодвинулся от женщины. Лицо его было равнодушным. В ладонях – взъерошенная жалкая птица.
– Ты моя сестра? Мне говорили… Сколько у меня
– Брат!
– Здравствуй, здравствуй. Ты принесла мне папиросы? Тебя как зовут? Я забыл.
– Арусяк! Я Арусяк! Посмотри на меня! Ты узнаешь меня?
– Узнаю, да, конечно, узнаю. Ты старшая моя сестра.
– Нет, нет! Старшая – Джавоир. Я – Арусяк!
– Да, да, Джавоир. Она живет на горе Давида, на самом верху. Мы поднимемся скоро на гору, оттуда весь мир видно.
– Ты путаешь, брат. Джавоир живет в Сололаках.
– А кто живет на горе Давида?.. Посмотри, это мой Петька. Он любит папиросы «Фру-фру». Мы разговариваем с ним. А тебя как зовут?
Женщина, рыдая, выбежала из камеры. Тер-Петросян медленно оглядел серые стены, начал кормить одноногую птицу, скатывая из мякиша шарики.
…Продолжать испытания? Колоть, жечь, рубить его на куски? Сколько можно? Но тогда что же: признать, что ошибся он, Русанов, никогда не ошибавшийся прежде?..
– Одевайтесь, – приказал он арестанту и обернулся к врачу: – Как и ранее, содержать в строгой изоляции.
Надзиратель вывел арестованного.
– В нашем отделении только один этот больной закован в кандалы, – сказал врач. – Лязг кандалов нервирует других больных. Я ходатайствую…
– Ни в коем случае! – оборвал Русанов. – Содержать в отдельной камере, в кандалах – и глаз не спускать ни на минуту!..
Дверь больничной камеры затворилась. Ключ сделал двойной оборот.
Отсрочка. Еще на несколько недель или месяцев. Может быть, всего лишь на несколько дней и даже часов, пока не допустит он малейшего промаха – ночью, днем, в любой неожиданный момент. И тогда неотвратима смерть, к которой он приговорен уже трижды.
Четыре года назад, сразу же после ареста в Берлине и неожиданного свидания в тюрьме с Леонидом Борисовичем Красиным, Камо по его совету начал симулировать психическое помешательство. Он вел себя так, как должны были вести, по его представлению, ненормальные. Нескольких он видел во время своих предыдущих скитаний по тюрьмам. Теперь он рвал на себе одежду, ломал мебель, буянил, нес околесицу на допросах перед следователями-немцами.
– Назовите свою национальность.
– По рождению я армянин, но одновременно я – русский, немец, англичанин, негр, француз, поляк, болгарин. Во мне, господин, есть все нации мира.
Эта речь казалась безумной: как может один и тот же человек быть и армянином и русским, немцем и французом? «Умалишенный».
И все же это была игра. До тех пор, пока педантично последовательные чины берлинской полиции не прибегли к консультации авторитетных специалистов-психиатров. Тут уже против Камо выступила наука во всеоружии многочисленных приемов проверки, наблюдения, анализа. Как ведет себя больной под воздействием многосуточной бессоницы? Как реагирует его организм на охлаждение (девять дней – в подвале с температурой ниже нуля), на перегрев (неделя – в камере-парилке),
Профессора анализировали его поведение, собирались на консилиумы, обращались к аналогиям – и единодушно приходили к выводу: история медицины не знает примера, когда человек, будучи в полном здравии и уме, мог вынести подобные испытания. Следовательно, этот пациент – действительно невменяем. Заключение: «Характерные черты его поведения не могут быть симулированы в течение продолжительного времени. Так ведет себя настоящий больной, находящийся в состоянии умопомрачения».
Директор клиники, в которой проводили обследование, официально уведомил управление имперской полиции: «После продолжительного, почти двухлетнего наблюдения врачебным персоналом тюремной больницы Моабит, больницы в Герценберге, а также клиники в Бухе установлено, что: 1. Умственные способности Тер-Петросяна недостаточны; комплекция истерико-неврастеническая, что помогло перейти в умопомрачение. 2. О притворном умопомрачении или преувеличении болезненных явлений не может быть и речи. 3. Тер-Петросян в настоящее время неспособен и не будет способным участвовать в судебном следствии. 4. Тер-Петросян в настоящее время неспособен и в будущем не будет способен отбыть наказание».
Полицей-президент решил избавиться от русского революционера, оказавшегося психическим больным. К тому же и коллеги из Петербурга настаивали на выдаче злоумышленника. Но перед отправкой его в Россию полицей-президент не устоял перед требованием депутата парламента социалиста Карла Либкнехта дать ему свидание с арестованным. Согласился даже, чтобы эта встреча прошла с глазу на глаз – немецкие власти утратили к Тер-Петросяну всякий интерес.
Либкнехт шел в Моабит с тяжелым сердцем. Он уже знал заключения медицинских экспертов. Да, тюрьма сломила товарища, нервы его не выдержали перегрузки…
Дверь закрылась. Карл приблизился к арестованному. Положил ему руку на плечо, с болью посмотрел в землисто-бледное лицо:
– Я знаю, вы плохо чувствуете себя, товарищ…
И вздрогнул от неожиданности. Мгновение – и мутный взор больного обрел осмысленность и ясность, как изображение в линзах бинокля, наведенного на резкость. И расслабленные мышцы лица преобразились в заостренно-жесткие волевые складки.
– Я здоров, товарищ, – тихо и четко проговорил Камо.
– Не может быть! Это выше человеческих сил! – не сдержал восклицания Либкнехт.
– Я совершенно здоров, – повторил Тер-Петросян.
– Меня направил к вам Ленин, – все еще пораженный, быстро начал говорить Карл. – Я передам ему, он будет очень рад! Мы все рады, что вы выдержали. Но вас ждут новые испытания. В России.
– Все будет хорошо, товарищ. Передайте Владимиру Ильичу, скажите, что никакие трудности меня не сломят.
Уходя, Карл пожал ему руку. И уловил в ней угасающую дрожь. Лицо товарища, еще секунду назад лицо сильного, мужественного человека начало обмякать, расплываться – и где-то в неведомой глубине гас в затуманивающемся взгляде свет сознания…