Не погаси огонь...
Шрифт:
Он перевел дух и замолчал.
– Все? – спросил после долгой паузы Николай. – Весь доклад?
– Не считаю возможным долее занимать благосклонное внимание вашего величества, – со смирением опустил голову министр.
– Вот как! – в голосе царя послышались язвительные ноты. Николай выдвинул ящик и достал свою папку, открыл ее. Столыпин узнал страницы особой царской газеты. Она издавалась в двух-трех экземплярах на превосходной глянцевой бумаге. Материалы для нее подбирали цензурный комитет и управление по делам печати. Как правило, это были статейки из «Земщины», из «Нового времени», «Московских ведомостей» и «Русского знамени» – органа черной сотни. Помещались в ней также отдельные донесения охранной
– Почему вы не считаете нужным поставить меня в известность о волнениях, охвативших суда и порты на Черном море?
Действительно, две недели назад началась забастовка судовых команд в Одесском порту. Сначала оставили работу машинисты двух пароходов, затем к ним присоединились команды всех других пассажирских и грузовых судов. Тревожными были не только требования забастовщиков, но и их превосходная организованность. Команды оставили на каждом из пароходов по дневальному при машинном отделении и на палубе для наблюдения за судовым имуществом, начали устраивать митинги, подбивать к забастовке рабочих порта. Столыпин распорядился принять самые энергичные меры: окружить территорию порта усиленными нарядами полиции, начать вербовку временных команд; по договоренности с морским министром перебросил на стоящие суда экипажи с военных кораблей, а также полицейских чинов. Он знал, что Николай II особенно ревниво относится к событиям на флоте – его все еще преследуют образы восставших «Князя Потемкина-Таврического» и «Очакова». Но какое дело царю до этого частного инцидента на коммерческих судах? И откуда он узнал? Меры по подавлению забастовки в Одессе Столыпин обсуждал с Курловым. Вот откуда дошло!.. Он вспомнил гнусные физиономии беседовавших на приеме Дедюлина и своего «товарища».
– Выступления в Одессе уже решительно подавлены, порядок восстановлен, – ответил он. – Я не хотел этим малозначительным эпизодом занимать время вашего величества.
– Надо полагать, что уже пойман и водворен назад в тюрьму и некий Тер-Петросян? – заглянул на страницы своей газеты император. – Не тот ли это преступник, который был главным участником известного ограбления тифлисского банка? Помнится, я уже как-то имел беседу с вами по этому поводу?
Какой прохвост подсунул царю и это сообщение? Не иначе все тот же Курлов. Только накануне директор департамента доложил Столыпину о побеге Тер-Петросяна. Министр пришел в ярость: снова на свободе тот самый боевик, из-за которого в конечном счете полетели со своих постов и Трусевич, и Герасимов, и Гартинг! Каких трудов стоило добиться выдачи злоумышленника властям империи, а где он теперь?
– К аресту беглеца принимаются энергичные меры, – проговорил он, а сам подумал: «Это наушничество вам с рук не сойдет, любезный Павел Григорьевич!..»
– Поторопитесь, – многозначительно произнес Николай.
Столыпин не смог совладать с раздражением:
– Ваше величество, нижайше прошу разрешить мне отпуск. С первого октября, после завершения киевских торжеств.
– Не возражаю, – ледяным голосом изрек царь.
И Петр Аркадьевич вдруг понял: Николай ничего не простил ему. Ни той расписки из блокнота «Для памяти», куда царь вынужден был синим карандашом записать условия премьер-министра на трехдневные каникулы Государственному совету, и увольнение «в отпуск» своих клевретов Трепова и Дурново, и выступление против Распутина, и вновь поднимающуюся волну забастовок и демонстраций.
«Отпуск… Вернусь ли я после него в Петербург председателем совета министров и министром?..» – подумал Столыпин, молча направляясь к дверям и чувствуя на своей спине взгляд Николая.
25-го
Хороший тихий осенний день. Утро было занятое. Принял двух архиреев, Столыпина и Будберга. Завтракала т. Ольга. В 2 1/2 принял французского посла Луи. Погулял и покатался недолго в байдарке. В 5 час. у меня был Юрий Трубецкой, а после чая Лангоф. Читал. К обеду из Красного Села приехал Миша. Начал укладываться для Крыма.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Антон, приехав в Питер, позвонил Красину.
– Уже обернулся? – прозвучал в трубке голос Леонида Борисовича. – Если можешь, сейчас же и заходи: я сегодня уезжаю.
Путко, поспешил на Невский. Инженер обнял, провел в комнату. Начал расспрашивать о Камо.
– Очень хорошо! Теперь ищи ветра!.. Да ведь он, бедовая головушка, только вздохнет на свободе полной грудью, как уже снова что-нибудь рискованное задумает. А времена-то не те… – Привычно по-холостяцки начал накрывать на стол. – А ты чего же не поехал вместе с ним? За кордоном во всем бы и разобрался.
– Хотел, – признался Антон. – Но теперь должен помочь одному товарищу…
Он рассказал о встрече с Серго.
– Серго в Баку? – удивился Красин. – Не предполагал. Мне передавали, что он в Париже. Отличный товарищ! Знал его еще на нефтепромыслах. Я там, в Баилове, первую свою электростанцию поставил.
– Как же, видел ее: «Электрическая сила»!
– Пыхтит? – в голосе инженера прозвучало удовлетворение.
Антон с удовольствием выпил чаю, расправился с бутербродами. И, переборов смущение, приступил:
– У вас есть деньги?
– Наконец-то перестаешь быть белоподкладочником, – одобрительно улыбнулся Леонид Борисович. – Тебе много нужно?
– Не мне. Серго нужны. Для дела.
– Понятно… – Красин провел пальцем по переносице. – Конечно, дам все, что у меня есть. Только есть-то мало: семья еще в Берлине, ей оставил и здесь на устройство поистратился… – Он говорил с виноватым видом. Встал, прошел по комнате. – Ну да что-нибудь придумаем… Эх, нет Саввы Морозова…
– Вы о том купце, который несколько лет назад застрелился где-то на Лазурном берегу?
– Не купцом он был, а одним из крупнейших российских фабрикантов. И моим хорошим другом. – Инженер вздохнул. – Я у него в Иваново-Вознесенске тоже электростанцию ставил. Савва нам крепко помогал… – Леонид Борисович прошелся по комнате. – С пустыми руками я тебя не отпущу.
Но у Антона внезапно возникла идея.
– Когда ваш поезд?
– В семь вечера.
– Я вас еще застану!..
Извозчика он брать не стал: хоть и гривенник, а жалко. Исаакиевская площадь была не так далеко. Против собора громоздилось здание гостиницы «Астория».
– Проживает у вас господин Переломов?
– Как же-с, – не заглядывая в регистрационную книгу, почтительно ответил портье. – Нумер тридцать третий.
– Он у себя?
– Изволили с утра отбыть на Царскосельский ипподром – нынче-с знаменитые бега!
Ждать возвращения золотопромышленника? Тем временем уедет Красин… Нет, надо разыскать на ипподроме.
Состязания были в самом разгаре. Трибуны переполнены. Бинокли, лорнеты. Где среди этого скопища отыскать Переломова? Наверное, в самой дорогой ложе. Определить ее было нетрудно – она располагалась в центре трибун, рядом с финишными флажками, под сенью драпированного солнцезащитного навеса. Здесь зрители не теснили друг друга: просторные соломенные кресла, шезлонги, столики с напитками. Ну конечно, вон и Переломов – собственной персоной! В долгой дороге он чем-то расположил к себе Антона. Живоглот, ясное дело. Но одержим не только жаждой набить мошну. Наверное, похож на того Морозова. Кстати, и сам – Матвей Саввич…