Nebel
Шрифт:
Стоило взглянуть на ее картины, чтобы понять, – талант несомненный, но и они не стали главным делом жизни.
– Скажи, милая, у вещей может быть душа? – Осторожно задал я новый вопрос.
Лана насторожилась.
– Что-то случилось?
Я не знал что ответить. Просто смотрел на нее, не желая кривить душой.
– Разве книги по эзотерике, которые ты читаешь, не дают ответа на мой вопрос?
Она усмехнулась, и я понял: все не так просто. Истина порой неуловима, она скрыта от нас, то наслоениями времен, то нашим собственным
Мы держимся, каждый за свой устой, страшась отпустить его, не желая терять почвы под ногами, и часто оказывается, что это не твердая жизненная позиция, а всего лишь узкий, удобный, но субъективный взгляд на мир, обеспечивающий внутренний комфорт существования, без отражения истины.
– В книгах пишут многое. – Нарушил мои мысли голос Ланы. – Я еще только в самом начале, ты же знаешь. Но думаю, у предметов, особенно у тех, к которым есть особое отношение людей, не одно, а два тела. Физическое, – то, которое мы непосредственно воспринимаем, и энергетическое. Увидеть его дано немногим.
Я не стал оспаривать это утверждение.
Глава 4
В очередной раз поднявшись наверх, я принялся при помощи дрели выбирать кровостоки на лезвиях.
Грубая работа была окончена, три клинка и тонкая металлическая рукоять, с наконечником, смыкаясь друг с другом, образовывали прямоугольник.
Глядя на эту небольшую площадку, от которой уже уходило углубление первого кровостока, я внезапно ощутил неодолимый внутренний порыв.
Отложив в сторону дрель, я взял в руки молоток и миниатюрный штихель.
Там, где три лезвия сходились с рукояткой, должно быть начертано имя.
Легкие удары молотка выбивали частички металла, снимая тонкую стружку.
Nebel – вот слово, что буква за буквой, выходило из под острого жала штихеля.
Теперь я осознанно ждал, когда он заговорит со мной.
И он заговорил.
Заговорил так, как умел, – тревожа рассудок смутными, порой нечеткими картинами прошлого.
…
Сполохи света приближались.
Рассекая воздух остро отточенными лезвиями, Хранитель то терял материальность, то вновь обретал ее.
Он не управлял метаморфозами. Жуткая энергетика бойни продолжала вливаться в него, и закаленная сталь не выдерживала, она как будто таяла, на миг превращаясь в туманный, ослепительный росчерк, потом снова возвращался вес, и он начинал вращаться, содрогаясь от свистящего воя собственных лезвий.
Хранитель перерождался.
Его Хозяйка, юная Госпожа сама не догадываясь о том, наделила Хранителя способностью воспринимать факт собственного существования, но долгое время его эго являлось лишь частицей ее собственного самосознания: он смотрел
В эту жуткую ночь, оставшись в одиночестве, он неистово звал ее, не понимая, что этим порывом притягивает к себе беснующиеся вокруг разнородные энергии. Он уже не являлся ни частицей ауры Госпожи, ни простым изделием из стали, – сначала Хранитель уподобился пушинке, которой играют воздушные потоки, но стремительные трансформации продолжались, и вихрь энергий, способный изменять структуру материи, внезапноподчинился его собственному неистовому порыву, став неотъемлемой частью новорожденной сущности.
Не разбираясь в хитросплетениях происходящих с ним метаморфоз, Хранитель воспринимал лишь данность. Как говорила Госпожа: На все есть воля Создателя, а пути Господни, как известно, неисповедимы.
Он просто был.
Одинокий, отчаявшийся, заблудившийся в дыму пожарищ и собственном горе.
…
Холодный яростный свет.
Он бил, словно разряды молний.
Хранитель нырнул под черный саван дыма, пронесся над обугленными стропилами провалившейся внутрь дома крыши, со свистом развернулся и, наконец, увидел ЕГО.
Это был Самуэль, старший брат юной Госпожи.
Обагренный кровью испятнанный сажей снег превратился в кашу под его ногами. Гнедой конь, принявший на себя десяток предназначенных хозяину стрел неподвижно лежал в талой луже, лишь его огромные, полные боли глаза продолжали жить…
Самуэль был могучим воином. Могучим и благородным.
Хранитель еще не забыл, как недавно в их замке появились три рыцаря, возвращавшихся на родину, в германскую Саксонию. Их путь лежал из далеких земель Палестины, где они бились за освобождение Гроба Господня.
Один из них, по имени Андреас, безумно влюбился в юную госпожу. Отправив товарищей одних, он задержался в замке, совершив явное безрассудство: пришел к отцу Госпожи, и попросил у него руки единственной дочери.
Что мог ответить ему человек, чей род восходил к Вильгельму Завоевателю? Указать безумцу на то, что младший сын мелкопоместного саксонского дворянина не может претендовать на взаимность наследницы великого рода? Намекнуть, что жаркие пески Аравийской пустыни помутили рассудок храброго крестоносца?
Охваченная страстью душа не внемлет голосу рассудка. Андреас должен был смириться, уйти, но он привел самоубийственный довод: что значат титулы и земли в сравнении с честью воина и его чистыми чувствами?
При такой трактовке разрешить проблему сватовства мог только поединок.
Честь семьи по традиции защищал Самуэль – старший брат и наследник.
Против него у Андреаса не было абсолютно никаких шансов, но воин не дрогнул, не бежал темной ночью, изнывая от позора – он вышел на ристалище.