Небеса
Шрифт:
"Больше никаких антисектантских заметок! — Вера наконец взялась за мое религиозное воспитание. — Поняла меня? Подавай как информацию, благожелательно, с интересом. Просто еще одна интересная сторона жизни. Всегда помни — ты работаешь на городскую газету!"
Я кивала, дивясь изменениям микроклимата — в последнее время Вере удалось смириться с моим существованием в мире журналистики. Кажется, она даже собралась выковать из меня достойную рабочую единицу.
Вчера Вера светилась от счастья, сбежав на встречу с каким-то типом. Алексей, кажется, Алексеевич.
"А это оккультизм?" — испугалась я, а Вера в сотый раз прильнула к зеркалу. Устало подняла бровь и сказала, что, разумеется, оккультизм. Но это не имеет абсолютно никакого значения.
Уже когда начальница выходила из кабинета, я спросила — не знает ли она, как позвонить депутату Зубову. Вера махнула рукой на стол: "Возьмешь в моем справочнике".
Там было целых два номера — рабочий и домашний.
"Приемная депутата Зубова", — откликнулся молодой, почти мальчишеский голос, и я, заикаясь, назвала свою фамилию. Голос попросил «минуточку», но куда раньше этого срока в трубке появился чарующий рокоток Антиноя Николаевича.
"Что случилось, дорогая?"
Я судорожно рассказала о своих планах на сегодня, но Зубов только зевнул в ответ.
"А у вас как дела?" — отчаянно спросила я: в зевке улавливались прощальные нотки.
"Сегодня — не поверишь! — выкакал крест".
"Кто?" — испугалась я.
"Глупый вопрос! В этом городе крест выкакать может всего один человек, и ты разговариваешь с ним прямо сейчас! Теперь я точно убедился в своей избранности. Я потом подарю тебе фотографию".
Из трубки понеслась автоматная очередь коротких гудков, настенные часы показывали половину третьего.
Космос ждал меня.
ГЛАВА 13. МАДАМ
Сашенька опаздывала, и мама начала кипятиться: "Неужели нельзя выехать раньше, Глаша, ведь у нее все возможности!" Даже проявляя недовольство Сашенькой, мама вымещала его на мне.
Наконец сестра вышагнула из «BMW» — на водительском месте восседал Лапочкин в шапке из баргузинских соболей: "Привет, Зойпетровна, привет, Глаша, тороплюсь, простите". И тут же дал по газам.
"Не слишком вежлив", — читалось в маминых глазах, впрочем, если бы она знала подоплеку такого поведения, то согласилась бы: Сашенькин муж — более чем джентльмен.
Сестра сияла особенным, лучистым счастьем беременных и гордо выпячивала животик, мама же давала нам последние наставления — как детям перед взрослым праздником. Мы должны сидеть тихонько, но если мадам спросит о чем-то следует отвечать внятно
Я не сдержалась и хрюкнула от всей души, а Сашенька кинулась на меня коршуном: "Глаша, ты обещала! Сначала послушай, потом будешь хрюкать!" Мама и вовсе собрала губы в розочку, видом своим доказывая, что не будет тратить на меня ни капли своего расширенного сознания. Торжественно, едва не под пионерским салютом, я пообещала хранить молчание, пока мадам не покинет орбиту.
Мама радовалась, что на сегодняшнее занятие Бугрова приехала лично: она редко снисходила до рядовых членов секты, доверяя тех специально обученным последователям.
С трудом представлялось, откуда «космейки» возьмут себе "Дитя Луны": возжелать местных женщин — пусть даже с самой высокой целью — можно было только под гипнозом. Поздоровавшись с единомышленницами, мама указала нам на свободные места — их было мало, как на премьере. Почти у каждой адептки (впрочем, к началу представления в зале появилось несколько мужчин) синел в руках все тот же сборничек «строк», с каким не расставалась наша мама.
От скуки я заглянула в сборничек сидящей рядом тети и тут же ударилась в новую триаду «строк», как мордой о забор:
"Веришь любви, собираешься в счастье,
Бьет светлый полдень,
Силы приходят от звезд".
Тетя заглядывала мне в глаза, она ожидала восхищения, и я вытянула губы в потрясенную улыбку. На сцене появилась низенькая, похожая на матрешку женщина. На ней было шелковое платье в цветках, напоминавшее штору, нелепые деревянные бусы намертво схватили пухлую шею. За спиной у матрешки торчала толстенькая косичка, чей девичий вид придавал усталому, немолодому лицу странную вздорность.
Мама ткнула меня локтем под ребро и ожесточенно, как все в зале, зааплодировала. Матрешка приветственно взметнула руки кверху и громко сказала:
"Космея с нами!"
"С нами! С нами!" — зашумели присутствующие. Я чуть не оглохла от внушительного стерео мамы и соседней тети, кричавших мне в уши с обеих сторон. Это было нечто вроде внутрикорпоративного приветствия.
Дожидаясь, пока зал успокоится, матрешка — пора уже назвать ее «мадам» — строго поджала губы, призывая слушателей к тишине. Все послушно замолчали и даже застыли на месте — как в детской игре.
Бугрова, тем временем, зажмурила глаза, и мама, нарушая правила, громко шепнула мне на ухо: "Она в орбите". Мадам застряла в той орбите надолго мне успела наскучить неподвижность позы, в которой настигла эта минута молчания. Наконец Марианна Степановна раскрыла глаза, и зал дружно, легко выдохнул.
Наконец, началась лекция, а вернее сказать, проповедь.
Неизбежность публичного выступления всегда повергает меня в дикий страх — я могу часами разглагольствовать наедине с человеком, но впадаю в ступор, лишь только число слушателей увеличивается хотя бы вдвое.