Небо лошадей

Я была в мясной лавке, когда услышала разговор о том, что кто-то поселился в городском парке, и тут же подумала, что этим кем-то мог быть только ты. Две женщины судачили о тебе, стоя в очереди, а я разглядывала куски мяса, разложенные на прилавке, и думала о том, в каком странном месте я снова нашла твой след. Хотя, по правде сказать, где еще я могла снова услышать о тебе, если не в этом мясном царстве, наполненном запахом крови, приглушенным цветочным освежителем?

Совсем тихо я прошептала слова, произнесенные когда-то: «Мы катались на мертвых лошадях», и мне сразу стало нехорошо. Чтобы справиться с головокружением, я прижала рукав к лицу и глубоко вдохнула запах дождя и мокрой одежды. Они продолжали говорить о тебе, называя

— Иногда он устраивает в парке что-то вроде маленького кукольного театра, — говорили они, — рассказывает истории детям или гуляющим, а они подают ему немного денег или съестное — так он и живет. После представления он собирает свои дощечки, заворачивает марионеток в тряпку и исчезает в глубине парка. Иногда его можно увидеть возле запряженных пони, которые в хорошую погоду катают детей, за несколько монет он приносит им воду, чистит их и подметает навоз. Никто не знает, где он ночует, может где-то за прудом, в лесных зарослях. Малыши обожают его истории, — продолжали женщины, — и не они одни — местные пожилые дамы и просто праздно гуляющие тоже приходят их послушать. И все-таки надо быть осторожными, ведь известны разные случаи: однажды он бросит свой театр, сам испарится, а какой-нибудь ребенок пропадет бесследно. У него, конечно, простодушный и добрый вид, но можно ли доверять его детской речи и ангельскому лицу?

К этому времени мясник закончил разделывать мясо, завернул кусочки в розовую бумагу, и дамы направились к кассе. Я выскочила из лавки и побежала под дождем прямо, не разбирая дороги. Бежала долго и остановилась, только совсем выбившись из сил. Прислонясь к стене дома, я взглянула на небо. Дождь струился по моим волосам, зубы стучали, хотя вечер был теплым. Я подумала об Адеме и Мелихе, которые ждали меня дома и, наверное, уже волновались, и, постояв так некоторое время, с сожалением повернула обратно. Если бы они не ждали меня, я, охваченная восторгом, наверное, долго бежала бы под проливным дождем, неустанно повторяя, что кто-то, может быть ты, живет в городском парке. И какие небылицы, какие истории рассказываешь ты на его аллеях? Наверное, я долгj мчалась бы по улицам, выкрикивая эти слова.

Когда я вернулась домой, они играли в «желтого гнома» [1] на кухонном столе. Я остановилась на пороге и увидела их удивленные лица — я ведь брала с собой зонт, но забыла его в мясной лавке, и капли дождя стекали по мне, я дрожала и стучала зубами.

— Ты заболеешь, — сказал Адем, — быстро иди и переоденься.

Потом он посмотрел на мои руки и удивленно добавил:

— Ты ничего не купила?

Я покачала головой, зубы стучали так сильно, что я едва смогла бы ответить. Сын принес из ванной полотенце и заставил меня наклониться, чтобы вытереть мне лицо и волосы. Но я тут же мягко оттолкнула его со словами:

— Все в порядке, Мелих.

Я прошла в гостиную и села на диван. Мелих прибежал вслед за мной, и, так как я не сняла ни туфель, ни плаща, с которого капало на диван, он стал смотреть на меня с беспокойством, словно боялся, что, стоит ему отвернуться, я снова уйду и, возможно, никогда не вернусь. Не знаю, почему такая мысль пришла ему в голову. Я закрыла глаза и стиснула виски руками.

— Мама, у тебя болит голова? — прошептал он. — Хочешь, я принесу твои таблетки?

Я подняла голову и постаралась улыбнуться.

— Нет, — сказала я, — все в порядке, иди доиграй с папой партию.

Постояв некоторое время в нерешительности, он послушался. Я услышала, как на кухне они что-то говорили шепотом. Я снова закрыла глаза. Было слышно, как дождь стучал по стеклу. Я спрятала лицо в ладонях и подумала о парке, в котором скрывался ты. Теперь я слышала только звук своего вздоха, ощущала только тепло своего дыхания. И мысленно была уже в лесу, где ты прятался, в твоем тайном мире

Так я просидела долго. Наконец встала. Меня знобило, но я так и не сняла плаща. Мне хватило одного взгляда, чтобы удостовериться, что дверь на кухню закрыта. Я поискала телефонную книгу в ящике комода, нашла нужное имя и, не задумываясь, набрала номер. После нескольких гудков мне ответил незнакомый дрожащий голос пожилой женщины. Он должен был показаться мне знакомым, но я так редко слышала его, что едва узнала.

— Это я.

Она не отвечала. Я услышала только ее быстрый и неожиданно близкий вздох, как если бы она прижала трубку к самому рту. Быть может, она смутно догадывалась о причине моего звонка и страшилась того, что я собираюсь ей сказать. На одном дыхании я выпалила:

— Он вернулся.

Она не спросила, кто звонит, не спросила, кто вернулся. Повисло бесконечное молчание, прерванное только ее внезапным рыданием.

— Моя девочка… — прошептала она.

Что-то в ее голосе напугало меня, и я отняла трубку от уха, но прежде, чем положить ее, снова услышала этот голос, голос пожилой женщины, голос моей матери, умолявшей меня:

— Где ты? Скажи, где ты? Ты уверена, что не хочешь меня видеть?

Положив трубку, я еще долго неподвижно сидела перед телефоном. Зачем я позвонила ей? Что надеялась услышать? Может быть, радость, изумление или недоверие были бы лучше, чем то отчаяние, которое так внезапно охватило ее. Я начала тереть еще мокрым пальцем имя, записанное в книжке, словно хотела стереть его совсем. И действительно, чернила размазались, цифры вскоре стали невидны, на бумаге осталась просто светлая полоса. Мне хотелось стереть этот след и из моей памяти. Хотелось навсегда оторваться от нее, за то, что она всегда старалась отдалить меня от тебя. Я разорвала листок, скомкала его, швырнула на пол, понимая, конечно, что ничем, никакими стараниями, никакими молитвами не смогу вычеркнуть из памяти то имя, которое носила прежде.

Уже много раз мне казалось, что я нашла тебя. С тех пор как я узнала, что ты исчез из дома и скитаешься где-то по миру, без денег и крыши над головой, мне достаточно было увидеть грязного и небритого человека, чтобы мое сердце стало выскакивать из груди. Адем, которому я никогда не рассказывала о тебе, каждый раз удивленно сжимал мою руку и спрашивал:

— Что с тобой? У тебя такой вид, будто ты увидела привидение.

Что со мной было? Все эти годы меня не покидало ощущение, что я провинилась в чем-то и спасаюсь бегством. Я не переставала надеяться и одновременно боялась неожиданно встретиться с тобой взглядом. Заметив бродягу, я начинала так пристально смотреть на него, что опасалась, вдруг он подойдет, схватит или ударит меня или украдет моего сына, как говорили женщины в мясной лавке. Мне хотелось, чтобы это был ты, и я страшилась того, что это можешь быть ты. Я разглядывала бродяг, а потом давала им деньги, как бы извиняясь за свой растерянный взгляд, за то, что, дрожа, вынимала из сумки большие очки и, не надевая их, прикладывала к глазам, как бинокль. Но тщетно, эти люди были темноволосы, их глаза были черными, карими, их кожа была покрыта грязными пятнами. Тогда откуда во мне возникало это желание подойти к ним, вытереть их лица своей ладонью, шепча им какие-то просьбы? Мне хотелось провести рукой по их лицам, чтобы как по волшебству их черты стали твоими. Мне хотелось вместо них увидеть твои светлые волосы, твои голубые глаза. Я боялась тебя, боялась обжечься снова, но все-таки как я могла так долго жить без тебя?

По эту сторону зеркала ничто не тревожило спокойную гладь моей жизни. Внешне я снова стала такой, какой была до тебя, но словно спящей наяву, с глазами, зашитыми какой-то невидимой нитью. Жила жизнью, лишенной прошлого, будто погрузилась в сон без сновидений, умерла какой-то странной смертью. Я бродила по залитой солнцем улице, с сумками, полными покупок, садилась за стол вместе с Адемом и Мелихом, а параллельно шла другая жизнь, которая иногда разбивала это зеркало и окунала меня в ужас или восторг, в эмоции, чуждые моей привычной жизни.