Небо остается...

Изюмский Борис Васильевич

— Битэ зэр, будь ласка, дай, доченька, напиться.

— Может, кипяточку дать? — Она с готовностью протянула ему кружку: — Пожалуйста.

— Русская? — встрепенулся кровельщик.

— Русская…

Лицо этого человека показалось ей знакомым. Где она могла видеть эти заячьи, немного вывернутые губы?

Когда мужчина снял капелюху и открыл голову в пегих пятнах, узкий, в морщинах, лоб, Оле на мгновение представился этот человек в армейской гимнастерке с белым, несколько высоко подшитым подворотничком. И вдруг пришла догадка:

—

Вы ординарец комбата Аргентова ефрейтор Пузырев!

Мужчина посмотрел недоуменно:

— Так точно!

Он стал напряженно всматриваться в ее лицо.

— А я Скворцова, из санчасти.

Она уже стала забывать свою фамилию и произнесла ее сейчас словно бы чужую.

— Оленька! — пораженно почти прошептал Пузырев. — Так ты и меня под Сталинградом в степи перевязывала и в госпиталь отправляла…

Оля вспомнила: да, было и это. Осколок снаряда угодил ему под ребро, но не глубоко. Она вытащила этот осколок.

— Вот где довелось встретиться, — сокрушенно сказал Пузырев, — под Харьковом снова меня ранило…

— Ольга, — недовольно прошепелявила анвайзерка, — почему белье бросила? Кто за тебя работать будет?

— Погоди, погоди, бабуся, — торопливо заговорил Пузырев и стал объяснять, помогая себе жестами: — Племянницу, вишь, встретил. Ну, онкель я ей, понимаешь? Ненадолго мы, на фюнф минутэн.

Та поняла и, разрешающе кивнув, отошла.

Они прошли в гладильную, присели — Оля на скамейку, Пузырев на пол у стены. Оля стала расспрашивать, кто остался жив, кто погиб. Обрадовалась, узнав, что спасено полковое знамя.

В углу закряхтел Толик. Оля подошла к ящику, переменила Толику пеленки, всунула ему в рот тряпицу, смоченную сладковатой водой.

— А я ведь мужа твоего под Харьковом видел, — сказал Пузырев.

— Какого мужа? — в замешательстве спросила Скворцова.

— Да старшего лейтенанта Жиленко. Он уже батареей командовал…

Оля внутренне сжалась. Пузырев добро улыбнулся, глядя на мальчишку:

— Ну, пацан — точная копия старшего лейтенанта. И беленький такой. А знаешь, как он тебя любит? Я в хате был, когда он моему комбату сказал: «Я Оленьку все равно найду! Не могла она погибнуть!»

В прачечную вошел капо, что привел сюда кровельщика, сердите надвинул на брови серую кубанку:

— Хватит с бабами язык чесать! Айда!

Оля побрела к своему котлу. Ей представилось: сидят они с Анатолием в степи, под Сталинградом, на бруствере огневой позиции. Пахнет остывающей землей, травами. Анатолий осторожно взял Олину ладонь в свою…

— Ты веришь мне? — спросил он.

— Верю, — чуть слышно ответила Оля.

— Это настоящее… Как в «Гранатовом браслете»…

Оля доверчиво положила голову Анатолию на плечо. Пальцы ее несмело притронулись к его губам, волосам.

— Верю, — повторила она.

Где-то недалеко урчали немецкие танки. На Сталинград шли с тяжелым гулом бомбардировщики. Ночное небо прошивали цветные трассирующие пули.

Было ли все это? Неужели он ее до сих пор любит?

Или все же повстречал кого-нибудь лучше…

* * *

В кабинете гауптштурмфюрера Гротке горит камин, переливается хрусталем люстра, казалось бы навечно повешены ковры, оленьи рога. У стены подремывает отливающее бордовым лаком пианино. На подоконнике в кремовых горшочках цветут пеларгонии.

Большое окно кабинета выходит на пустырь, и можно не мозолить себе глаза видом плетущихся скелетов, которые приносят только хлопоты.

Гротке, сидя у стола в кресле, поскребывает пальцами вытатуированные у виска маленькие буквы SS — дань юности увлечению нацизмом.

Во дворе раздались крики: «Люфт! Люфт! (Воздух! Воздух!)». Гротке застегнул черную, подбитую мехом шинель, плотнее насунул меховую шапку и вышел на крыльцо.

Из туч вывалился самолет с красными звездами, сделал круг над лагерем. Проклятые скелеты закричали: «Наши!», «Виват!», «Рот фронт!», кинулись обниматься. Вверх полетели платки, рукавицы. Волкодав в страхе прижался головой к порогу. «Надо всех их отправить на „черный транспорт“», — подумал Гротке, имея в виду крематорий.

* * *

Узники догадывались о приближении советских войск по тому, что нацисты перестали впрягать в сани людей, в бурде появилась черная картошка, ауфзеерки реже пускали в ход плеть, запасались гражданской одеждой и нарукавными повязками с красным крестом.

Охранников, кто помоложе, отправляли на фронт, заменяли пожилыми, калечными.

Вести с фронта доходили через подпольный комитет, от мужчин соседнего лагеря на общих работах. Кто-то в канцелярии вычитывал их из газет, кто-то подслушивал радио, разговоры эсэсовцев.

Когда узнавали о событиях на Курской дуге, в Польше, Прибалтике, появлялась надежда остаться в живых. Узники суеверно глушили ее, с тоской поглядывая на густой дым, бесконечно тянувшийся из трубы крематория, на желтый пепел, боясь преждевременной радостью спугнуть приближение воли.

Краснозвездный самолет особенно всколыхнул надежду.

Но у бараков появились бочки со смолой — наверно, немцы будут поджигать. Пошли слухи, что всех уничтожат отравленной водой, подсыпят в пищу цианистый калий…

…Гауптштурмфюрер Гротке получил предписание Гиммлера эвакуировать лагерь. В тот же день Гротке отправил свою семью к тетушке в поместье под Бременом, засинил наколки на виске и принялся энергично выполнять приказ.

В лагере запахло жженой резиной — сжигали машины без горючего, заметая следы, спешно зарывали трупы.

На последнем аппеле Кифер отлаяла неимоверно длинную для нее речь:

— По плану фюрера выпрямляется линия фронта. Великая Германия не может допустить, чтобы вы погибли. Она заботится даже о таких преступницах. Всех эвакуируют в глубь страны. Кто проявит неблагодарность и попытается остаться в лагере, — ауфзеерка стиснула кнут и выставила руку перед собой, — расстрел!..